РАЗГРОМ ТУРЕЦКОЙ ФЛОТИЛИИ
Сергей Иванович Завадовский, капитан первого ранга, встал затемно. Ветер с Дуная нес сырость и запах гниющих водорослей. В рукаве Мачинском, прикрывшись батареями Браилова, стоял турецкий флот — двадцать три вымпела. У Завадовского было шестнадцать канонерских лодок, плоскодонных, неуклюжих, с одной мачтой и командой, которая помещалась бок о бок с пороховым погребом. Он знал каждого гребца в лицо.
В четыре утра отряд вытянулся цепочкой и пошел вдоль берега. Над Браиловом поднималось солнце, и турки открыли огонь. Ядра ложились с недолетом, потом стали брать ближе. На лодке лейтенанта Апраксина пробило борт, и вода хлынула в трюм, но гребцы даже не сбились с такта. Завадовский, не оборачиваясь, махнул платком — прибавить ходу. Он глядел вперед, туда, где над камышами уже виднелись турецкие флаги.
Турки заметили русских поздно. На их судах забегали, засвистели дудки, но якоря еще не были подняты, когда головная канонерка ударила из носового орудия. Ядро разворотило корму адмиральского фрегата. С русских лодок ударили залпом, и Мачинский рукав затянуло дымом. Дым был густой, липкий, смешанный с водяной пылью, и сквозь него, как сквозь вату, пробивались только хриплые команды да непрерывный треск ружейной пальбы.
Три часа дрались, сойдясь вплотную. Турки стреляли сверху, с высоких бортов, русские — снизу, задрав стволы. Когда на одной из лодок кончились ядра, канонир, старый усатый матрос, сказал: «Давай картечь» — и продолжал работать, словно у своего станка в Севастополе. И в этой обыденности, в этом отсутствии всякой парадности и заключалось то, что Завадовский называл доблестью. Люди делали свое дело под огнем, не геройствуя, не позируя, харкая кровью на палубу и снова берясь за весла.
К семи часам турецкий флагман горел. Еще два судна тонули, задрав корму. Остальные спускали флаги. Двенадцать кораблей — трофеи, взятые в целости. Завадовский велел перевязать раненых, сосчитать убитых и готовить буксиры. Потом прошелся по палубе, нагнулся, поднял обрывок турецкого вымпела, вытер руки и выбросил тряпку за борт.
К вечеру канонерки вернулись к своим. Убитых отпели на берегу, под старыми вербами. Раненых отправили в лазарет. Завадовский писал рапорт. Он писал медленно, выводя буквы, как учили в Морском корпусе: «Сего числа, пройдя под выстрелами крепости Браилов, атаковал неприятельскую флотилию в Мачинском рукаве. После трехчасового боя оная флотилия разгромлена. В плен взято двенадцать судов. Государю Императору честь имею донести…» Затем отложил перо и долго сидел молча, слушая, как Дунай шуршит о борта и скрипят уключины на ночной перекличке.
Илья Ларкин
#СергейЗавадовский
Сергей Иванович Завадовский, капитан первого ранга, встал затемно. Ветер с Дуная нес сырость и запах гниющих водорослей. В рукаве Мачинском, прикрывшись батареями Браилова, стоял турецкий флот — двадцать три вымпела. У Завадовского было шестнадцать канонерских лодок, плоскодонных, неуклюжих, с одной мачтой и командой, которая помещалась бок о бок с пороховым погребом. Он знал каждого гребца в лицо.
В четыре утра отряд вытянулся цепочкой и пошел вдоль берега. Над Браиловом поднималось солнце, и турки открыли огонь. Ядра ложились с недолетом, потом стали брать ближе. На лодке лейтенанта Апраксина пробило борт, и вода хлынула в трюм, но гребцы даже не сбились с такта. Завадовский, не оборачиваясь, махнул платком — прибавить ходу. Он глядел вперед, туда, где над камышами уже виднелись турецкие флаги.
Турки заметили русских поздно. На их судах забегали, засвистели дудки, но якоря еще не были подняты, когда головная канонерка ударила из носового орудия. Ядро разворотило корму адмиральского фрегата. С русских лодок ударили залпом, и Мачинский рукав затянуло дымом. Дым был густой, липкий, смешанный с водяной пылью, и сквозь него, как сквозь вату, пробивались только хриплые команды да непрерывный треск ружейной пальбы.
Три часа дрались, сойдясь вплотную. Турки стреляли сверху, с высоких бортов, русские — снизу, задрав стволы. Когда на одной из лодок кончились ядра, канонир, старый усатый матрос, сказал: «Давай картечь» — и продолжал работать, словно у своего станка в Севастополе. И в этой обыденности, в этом отсутствии всякой парадности и заключалось то, что Завадовский называл доблестью. Люди делали свое дело под огнем, не геройствуя, не позируя, харкая кровью на палубу и снова берясь за весла.
К семи часам турецкий флагман горел. Еще два судна тонули, задрав корму. Остальные спускали флаги. Двенадцать кораблей — трофеи, взятые в целости. Завадовский велел перевязать раненых, сосчитать убитых и готовить буксиры. Потом прошелся по палубе, нагнулся, поднял обрывок турецкого вымпела, вытер руки и выбросил тряпку за борт.
К вечеру канонерки вернулись к своим. Убитых отпели на берегу, под старыми вербами. Раненых отправили в лазарет. Завадовский писал рапорт. Он писал медленно, выводя буквы, как учили в Морском корпусе: «Сего числа, пройдя под выстрелами крепости Браилов, атаковал неприятельскую флотилию в Мачинском рукаве. После трехчасового боя оная флотилия разгромлена. В плен взято двенадцать судов. Государю Императору честь имею донести…» Затем отложил перо и долго сидел молча, слушая, как Дунай шуршит о борта и скрипят уключины на ночной перекличке.
Илья Ларкин
#СергейЗавадовский