Вечная муза Сарьяна
В жизнеописаниях художников, если разобраться, всегда прячется одна странность. Ну, согласитесь: перечисляют города, выставки, холсты, краски, непременно упомянут, какой кистью мазал и какого тона боялся. А вот о том, кто в мастерскую тихо входил и замирал у порога, – молчок. Словно её и не было.
С Мартиросом Сарьяном вышло иначе. Потому что Лусик Агаян – это вам не сноска мелким шрифтом в конце биографии. Не приложение к паспорту. Без неё, знаете ли, половина его полотен так и осталась бы загадкой с семью печатями.
Человек он был мерный, даже в чём-то упрямый. Ни обнажённой натуры не писал, ни мадонны с младенцем – не ждите. Но Лусик писал снова и снова. То одну, то с мальчишками – Саркисом и Газаросом. Пацаны на всех его работах как приклеенные: справа, слева, будто боялся, что если их разлучить на холсте, то и в жизни разбегутся.
Встретились они в Тифлисе. Годы, сами понимаете, были рваные, нервные. Сарьян примчался туда помогать Туманяну – тот возился с беженцами, с этой всеобщей катавасией. И вдруг – Лусик. Среди чужой беды, среди мешков и стонов, среди паровозного дыма – она. Потом была дорога в Новый Нахичевань, к родителям. Там закрутилось: свадьба, дом, крики младенцев.
А отец у неё – Газарос Агаян, писатель, которого сам Туманян учителем называл. Имя отца потом младшему сыну перешло. Так в доме Сарьяна поселился Газарос, он же Лазарь – будущий композитор, между прочим, известный.
В двадцать первом году, когда младшему только год стукнул, всей оравой махнули в Ереван. Насовсем. И город этот с той поры прирос к ним намертво – хоть отдирай.
О Лусик сам Сарьян говорил так, что в каждом слове – не конфетная нежность, а сухая и глубокая благодарность. Понимал, что она вытерпела. И однажды, знаете, обронил фразу, от которой у иной жены волосы бы дыбом встали. Другая, сказал он, ни за что бы не отпустила его в Париж на два года. Даже зная, что эти два года – всё для художника. А Лусик отпустила. Осталась одна с мелюзгой. И вот это, простите, не семейный долг. Это уже такая любовь, которая не кричит на базаре, не требует грамоты и не плачет в подушку. Просто делает – и молчит.
Лев Якутянин
#МузаСарьяна
В жизнеописаниях художников, если разобраться, всегда прячется одна странность. Ну, согласитесь: перечисляют города, выставки, холсты, краски, непременно упомянут, какой кистью мазал и какого тона боялся. А вот о том, кто в мастерскую тихо входил и замирал у порога, – молчок. Словно её и не было.
С Мартиросом Сарьяном вышло иначе. Потому что Лусик Агаян – это вам не сноска мелким шрифтом в конце биографии. Не приложение к паспорту. Без неё, знаете ли, половина его полотен так и осталась бы загадкой с семью печатями.
Человек он был мерный, даже в чём-то упрямый. Ни обнажённой натуры не писал, ни мадонны с младенцем – не ждите. Но Лусик писал снова и снова. То одну, то с мальчишками – Саркисом и Газаросом. Пацаны на всех его работах как приклеенные: справа, слева, будто боялся, что если их разлучить на холсте, то и в жизни разбегутся.
Встретились они в Тифлисе. Годы, сами понимаете, были рваные, нервные. Сарьян примчался туда помогать Туманяну – тот возился с беженцами, с этой всеобщей катавасией. И вдруг – Лусик. Среди чужой беды, среди мешков и стонов, среди паровозного дыма – она. Потом была дорога в Новый Нахичевань, к родителям. Там закрутилось: свадьба, дом, крики младенцев.
А отец у неё – Газарос Агаян, писатель, которого сам Туманян учителем называл. Имя отца потом младшему сыну перешло. Так в доме Сарьяна поселился Газарос, он же Лазарь – будущий композитор, между прочим, известный.
В двадцать первом году, когда младшему только год стукнул, всей оравой махнули в Ереван. Насовсем. И город этот с той поры прирос к ним намертво – хоть отдирай.
О Лусик сам Сарьян говорил так, что в каждом слове – не конфетная нежность, а сухая и глубокая благодарность. Понимал, что она вытерпела. И однажды, знаете, обронил фразу, от которой у иной жены волосы бы дыбом встали. Другая, сказал он, ни за что бы не отпустила его в Париж на два года. Даже зная, что эти два года – всё для художника. А Лусик отпустила. Осталась одна с мелюзгой. И вот это, простите, не семейный долг. Это уже такая любовь, которая не кричит на базаре, не требует грамоты и не плачет в подушку. Просто делает – и молчит.
Лев Якутянин
#МузаСарьяна