НИЛ ФИЛАТОВ
Второго июня 1847 года в метрической книге пензенского села Михайловка сделали запись о рождении младенца Нила Филатова. Никто тогда не гадал, что из него выйдет, да и незачем – семейство само уже являло собой готовый врачебный консилиум. Явился младенец в такое медицинское гнездо, что иного пути ему попросту не полагалось. Семейство – анатомический оркестр: брат Абрам – акушер-гинеколог, Пётр – окулист и хирург, Фёдор – земский врач, Николай – тоже доктор. Нилу оставалась вакансия у колыбели. Он её занял.
Московский университет – прелюдия. Настоящее грянуло, когда молодого лекаря занесло земским врачом в Саранский уезд. Арифметика выходила беспощадная: один на пятьдесят восемь тысяч душ, не считая жён и детей. А дети-то, говорил он криво усмехаясь, главным образом и находились на его руках. В пропитанных печным дымом избах всё и решилось.
Потом были Вена, Берлин, диссертация о бронхите и пневмонии – узел, развязать который мог только автор. Но учёная мишура меркнет перед осенью 1875-го, когда Филатов переступил порог Софийской детской больницы на Бронной. Переступил – и остался. Даже уезжая домой, душой торчал в палатах, среди маленьких друзей.
Он сам рассказывал жене. Собрался домой, пальто на одном плече. В коридоре гимназистик – тощий, стриженый – перебирал шахматные фигуры, как чётки. Доктор подошёл, помедлил, предложил партийку. Подумал: «Разделаю в два хода – и ужинать». Через двадцать минут сидел, обхватив голову. Мат. На другой день – мат. На третий приехал за час до обхода, играл зло, молча – мат. На четвёртый – та же история. Жена поджимала губы: молод, хорош собой, не бедствует, а где пропадает? В больнице, за шахматной доской с гимназистом. Фамилия гимназиста была Алехин. Это, впрочем, ничего не объясняет.
С Филатовым происходила странность. На людях – сумрачный, спешащий, неразговорчивый брюнет с шапкой курчавых волос. Сослуживец Яблоков писал, что ходил он по коридорам, как туча. Но однажды увидел его в домашнем кружке и остолбенел: Филатов хохотал заливисто, беззащитно, тем смехом, каким смеются люди с чистой совестью. Огромные чёрные глаза светились такой теплотой, что становилось ясно: он на своём месте.
Даже шитый золотом мундир действительного статского советника не спрятал мальчишку. Ждали государя Александра III с императрицей. Высокий гость запаздывал. Доктор умыкнул у сына велосипед и выписывал по двору такие зигзаги, что кончилось дерево. Царская чета вышла из экипажа, а навстречу, прихрамывая, шло светило – в разодранном, перепачканном мундире, с синеющим носом и отчаянными искрами в глазах. Государь, говорят, улыбнулся.
Он умер в 1902 году, пятидесяти пяти лет, от застарелой грудной жабы. После него остались «Семиотика и диагностика детских болезней», «Лекции об острых инфекционных болезнях у детей» и «Краткий учебник детских болезней» – книги, по которым училось несколько поколений русских врачей. И осталась больница на Бронной, которую уже после его смерти стали называть Филатовской – сначала по привычке, потом официально. На мраморной доске выбили имя, и на этом, собственно, всё.
Илья Ларкин
Информационно-правовой центр «Русской общины РА»
Второго июня 1847 года в метрической книге пензенского села Михайловка сделали запись о рождении младенца Нила Филатова. Никто тогда не гадал, что из него выйдет, да и незачем – семейство само уже являло собой готовый врачебный консилиум. Явился младенец в такое медицинское гнездо, что иного пути ему попросту не полагалось. Семейство – анатомический оркестр: брат Абрам – акушер-гинеколог, Пётр – окулист и хирург, Фёдор – земский врач, Николай – тоже доктор. Нилу оставалась вакансия у колыбели. Он её занял.
Московский университет – прелюдия. Настоящее грянуло, когда молодого лекаря занесло земским врачом в Саранский уезд. Арифметика выходила беспощадная: один на пятьдесят восемь тысяч душ, не считая жён и детей. А дети-то, говорил он криво усмехаясь, главным образом и находились на его руках. В пропитанных печным дымом избах всё и решилось.
Потом были Вена, Берлин, диссертация о бронхите и пневмонии – узел, развязать который мог только автор. Но учёная мишура меркнет перед осенью 1875-го, когда Филатов переступил порог Софийской детской больницы на Бронной. Переступил – и остался. Даже уезжая домой, душой торчал в палатах, среди маленьких друзей.
Он сам рассказывал жене. Собрался домой, пальто на одном плече. В коридоре гимназистик – тощий, стриженый – перебирал шахматные фигуры, как чётки. Доктор подошёл, помедлил, предложил партийку. Подумал: «Разделаю в два хода – и ужинать». Через двадцать минут сидел, обхватив голову. Мат. На другой день – мат. На третий приехал за час до обхода, играл зло, молча – мат. На четвёртый – та же история. Жена поджимала губы: молод, хорош собой, не бедствует, а где пропадает? В больнице, за шахматной доской с гимназистом. Фамилия гимназиста была Алехин. Это, впрочем, ничего не объясняет.
С Филатовым происходила странность. На людях – сумрачный, спешащий, неразговорчивый брюнет с шапкой курчавых волос. Сослуживец Яблоков писал, что ходил он по коридорам, как туча. Но однажды увидел его в домашнем кружке и остолбенел: Филатов хохотал заливисто, беззащитно, тем смехом, каким смеются люди с чистой совестью. Огромные чёрные глаза светились такой теплотой, что становилось ясно: он на своём месте.
Даже шитый золотом мундир действительного статского советника не спрятал мальчишку. Ждали государя Александра III с императрицей. Высокий гость запаздывал. Доктор умыкнул у сына велосипед и выписывал по двору такие зигзаги, что кончилось дерево. Царская чета вышла из экипажа, а навстречу, прихрамывая, шло светило – в разодранном, перепачканном мундире, с синеющим носом и отчаянными искрами в глазах. Государь, говорят, улыбнулся.
Он умер в 1902 году, пятидесяти пяти лет, от застарелой грудной жабы. После него остались «Семиотика и диагностика детских болезней», «Лекции об острых инфекционных болезнях у детей» и «Краткий учебник детских болезней» – книги, по которым училось несколько поколений русских врачей. И осталась больница на Бронной, которую уже после его смерти стали называть Филатовской – сначала по привычке, потом официально. На мраморной доске выбили имя, и на этом, собственно, всё.
Илья Ларкин
Информационно-правовой центр «Русской общины РА»