ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Рождество Христово
Он пробудился в полночь — не от звука, а от беззвучного зова, пробившего сон, как игла парчу. В комнате стоял колючий, студёный мрак; за окном метель выла и скреблась, точно голодный зверь, не решающийся войти. Часы на комоде, старые, с отбитым углом, стучали мерзло и чётко, и каждый удар отдавался в его груди глухой щемящей пустотой — будто там когда-то что-то было, а теперь вынуто и унесено.
«Ах да, Рождество…» — шевельнулось в мозгу, и он почувствовал вдруг жгучий, нелепый стыд. И тут память, эта коварная сообщница тоски, подсунула ему образ — яркий, жгучий, как луч света в подвале. Детство. Деревня под снегом, словно закутанная в вату. И бабушка, Софья Афанасьевна, в чёрном платке, ведущая его за руку в храм — на рождественскую службу.
Он, мальчишка с промёрзшими ушами и горящим от любопытства сердцем, чувствовал её шершавую, тёплую ладонь. Они шли по тропинке, протоптанной в сугробах, и бабушка, задыхаясь от мороза и усердия, бормотала: «Идём, касатик, Христа славить. Он нынче для нас родился, для всех…»
Храм, деревянный, весь светился изнутри, как жар-птица в ночи. Открывая тяжёлую дверь, их встречал плотный, сладкий, пьянящий удар — запах тёплого воска, ладана и натопленного человеческого дыхания. И звук — тот самый, который сейчас, сквозь метель, был лишь намёком. Тогда он был океаном. Могучий, низкий гул мужских голосов, серебряный перезвон кадила, сливавшийся с дискантом мальчишек на клиросе. И над всем этим — торжествующий, безудержный возглас священника: «ХРИСТОС РОЖДАЕТСЯ!»
А он, маленький, заворожённый, сжимал бабушкину руку и смотрел на огни. Сотни огней! Они дрожали на подсвечниках, отражались в окладах икон, прыгали в расшитых золотом ризах. Ему казалось, что весь храм плывёт — тёплый, светлый ковчег в бескрайней холодной тьме. И он был частью этого. Он тоже «Христа славил», кричал вместе со всеми, хотя и не понимал до конца слов, — кричал от переполнявшей его щемящей, восторженной жалости ко всему миру и от ощущения чуда, которое можно было потрогать рукой, втянуть ноздрями, вобрать в себя всем существом.
Бабушка потом, дома, разогрев щи, скажет, крестя его ложку: «Запомни, внучок: Он в эту ночь к каждому стучится. Только надо сердце открыть, а не разум. Разум-то всегда сомневается…»
Разум. Да, он отлично усвоил этот урок. Разум победил. Он заткнул сердце, как затычкой. И вот теперь, посреди ночи, он стоит как нищий у закрытой двери того самого светлого ковчега, а внутри лишь холодный сквозняк воспоминания и стыд. Стыд перед той бабушкой, перед тем мальчишкой с горящими глазами, перед тем огнём, который он сам же и задул, старательно, разумно, благоразумно.
Лев Якутянин (2026)
#Рождество
Глава. Рождество Христово
Он пробудился в полночь — не от звука, а от беззвучного зова, пробившего сон, как игла парчу. В комнате стоял колючий, студёный мрак; за окном метель выла и скреблась, точно голодный зверь, не решающийся войти. Часы на комоде, старые, с отбитым углом, стучали мерзло и чётко, и каждый удар отдавался в его груди глухой щемящей пустотой — будто там когда-то что-то было, а теперь вынуто и унесено.
«Ах да, Рождество…» — шевельнулось в мозгу, и он почувствовал вдруг жгучий, нелепый стыд. И тут память, эта коварная сообщница тоски, подсунула ему образ — яркий, жгучий, как луч света в подвале. Детство. Деревня под снегом, словно закутанная в вату. И бабушка, Софья Афанасьевна, в чёрном платке, ведущая его за руку в храм — на рождественскую службу.
Он, мальчишка с промёрзшими ушами и горящим от любопытства сердцем, чувствовал её шершавую, тёплую ладонь. Они шли по тропинке, протоптанной в сугробах, и бабушка, задыхаясь от мороза и усердия, бормотала: «Идём, касатик, Христа славить. Он нынче для нас родился, для всех…»
Храм, деревянный, весь светился изнутри, как жар-птица в ночи. Открывая тяжёлую дверь, их встречал плотный, сладкий, пьянящий удар — запах тёплого воска, ладана и натопленного человеческого дыхания. И звук — тот самый, который сейчас, сквозь метель, был лишь намёком. Тогда он был океаном. Могучий, низкий гул мужских голосов, серебряный перезвон кадила, сливавшийся с дискантом мальчишек на клиросе. И над всем этим — торжествующий, безудержный возглас священника: «ХРИСТОС РОЖДАЕТСЯ!»
А он, маленький, заворожённый, сжимал бабушкину руку и смотрел на огни. Сотни огней! Они дрожали на подсвечниках, отражались в окладах икон, прыгали в расшитых золотом ризах. Ему казалось, что весь храм плывёт — тёплый, светлый ковчег в бескрайней холодной тьме. И он был частью этого. Он тоже «Христа славил», кричал вместе со всеми, хотя и не понимал до конца слов, — кричал от переполнявшей его щемящей, восторженной жалости ко всему миру и от ощущения чуда, которое можно было потрогать рукой, втянуть ноздрями, вобрать в себя всем существом.
Бабушка потом, дома, разогрев щи, скажет, крестя его ложку: «Запомни, внучок: Он в эту ночь к каждому стучится. Только надо сердце открыть, а не разум. Разум-то всегда сомневается…»
Разум. Да, он отлично усвоил этот урок. Разум победил. Он заткнул сердце, как затычкой. И вот теперь, посреди ночи, он стоит как нищий у закрытой двери того самого светлого ковчега, а внутри лишь холодный сквозняк воспоминания и стыд. Стыд перед той бабушкой, перед тем мальчишкой с горящими глазами, перед тем огнём, который он сам же и задул, старательно, разумно, благоразумно.
Лев Якутянин (2026)
#Рождество