ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Месроп Маштоц
В келье Голтнейской, где камень хранил не прохладу, а какой-то вековечный озноб, лампада, зловеще мигая, отбрасывала на стену тень большой усталой головы. Голова эта принадлежала вардапету Месропу Маштоцу, а перед ней, на столе, корчились в муках неосуществимости древние письмена, чуждые армянской речи. Два года они не приживались. Слова распадались, как прах, смысл утекал сквозь пальцы, а язык, упрямый и живой, сопротивлялся чужой форме, как тело — не своему гробу.
— Не выходит, — произнёс Месроп.
— И не выйдет, — ответила ему Чернильница.
Он медленно поднял взгляд. Массивная чернильница стояла, как замкнутый мир: чёрное неподвижное озеро в оправе холодного камня. В его глубине тонули все прежние попытки.
— Ты чего же молчала два года? — спросил вардапет, не удивляясь, что предмет заговорил.
— Ждала, когда ты перестанешь подчинять своё чужому, — ответила Чернильница. Её голос был едва слышен — как звук до того, как он стал буквой. — Ты служил и писцом, и воином. Видишь: народ без своего письма — народ без стены. Византия и Персия сравняют его с землёй, и след его исчезнет среди чужих голосов. Их буквы — чужой камень: он не ляжет в нашу кладку.
Мысль, зревшая годами, наконец обрела ясность. Чужие письмена можно выучить. На них нельзя построить дом для души. Нужна система, созданная из воздуха, из звуков, из самого дыхания этой земли.
— Так что же делать? — прошептал он. Вопрос прозвучал спокойно, уже без прежней растерянности.
— Слушать, — сказала Чернильница. — Речь своего народа: на рынке и в поле, в молитве старухи, в брани возчика. Услышать каждый звук. Дать ему знак. А потом… найти руку, способную этот знак начертать.
Путь его был долог. Эдесса, Самосата… В странствиях он не заимствовал — вслушивался, вбирал строй речи. Он слушал. И армянская речь раскрывалась перед ним уже не потоком слов, а согласным рядом звуков, каждый из которых требовал своего знака, своего начертания.
В Самосате каллиграф Рофанос, человек с руками, тонко чувствующими гармонию линии, помог придать этим звукам зримую форму. И вот они явились — тридцать шесть знаков. Ни одного лишнего. Ни одного недостающего. Каждый — отзвук живой речи.
Пергамент лежал белый, нетронутый. Чернильница, теперь молчаливая и полная, ждала. Месроп обмакнул перо. И полилась первая фраза — тихое начало большого слова:
«Ճանաչել զիմաստություն եւ զխրատ, իմանալ զբանս հանճարոյ»
«Познать мудрость и наставление, постичь изречения разума».
Он откинулся. Тень на стене замерла. Лампада перестала мигать и горела ровным, уверенным светом. В этих новых письменах он увидел будущее: фолианты Писания, школьные таблицы, летописи с именами царей и подвигов. Увидел народ, который теперь не растворится.
— Ну что, — тихо спросил он Чернильницу, — молчание отступило?
Чернильница не ответила. Она просто стояла — тёмная, глубокая, храня теперь не хаос, а порядок. И этого было достаточно. Победа не всегда требует ликования. Иногда ей довольно покоя, в котором наконец слышен ясный, неискажённый голос.
Лев Якутянин (2026)
#НеизданнаяКнига
#МесропМаштоц
Глава. Месроп Маштоц
В келье Голтнейской, где камень хранил не прохладу, а какой-то вековечный озноб, лампада, зловеще мигая, отбрасывала на стену тень большой усталой головы. Голова эта принадлежала вардапету Месропу Маштоцу, а перед ней, на столе, корчились в муках неосуществимости древние письмена, чуждые армянской речи. Два года они не приживались. Слова распадались, как прах, смысл утекал сквозь пальцы, а язык, упрямый и живой, сопротивлялся чужой форме, как тело — не своему гробу.
— Не выходит, — произнёс Месроп.
— И не выйдет, — ответила ему Чернильница.
Он медленно поднял взгляд. Массивная чернильница стояла, как замкнутый мир: чёрное неподвижное озеро в оправе холодного камня. В его глубине тонули все прежние попытки.
— Ты чего же молчала два года? — спросил вардапет, не удивляясь, что предмет заговорил.
— Ждала, когда ты перестанешь подчинять своё чужому, — ответила Чернильница. Её голос был едва слышен — как звук до того, как он стал буквой. — Ты служил и писцом, и воином. Видишь: народ без своего письма — народ без стены. Византия и Персия сравняют его с землёй, и след его исчезнет среди чужих голосов. Их буквы — чужой камень: он не ляжет в нашу кладку.
Мысль, зревшая годами, наконец обрела ясность. Чужие письмена можно выучить. На них нельзя построить дом для души. Нужна система, созданная из воздуха, из звуков, из самого дыхания этой земли.
— Так что же делать? — прошептал он. Вопрос прозвучал спокойно, уже без прежней растерянности.
— Слушать, — сказала Чернильница. — Речь своего народа: на рынке и в поле, в молитве старухи, в брани возчика. Услышать каждый звук. Дать ему знак. А потом… найти руку, способную этот знак начертать.
Путь его был долог. Эдесса, Самосата… В странствиях он не заимствовал — вслушивался, вбирал строй речи. Он слушал. И армянская речь раскрывалась перед ним уже не потоком слов, а согласным рядом звуков, каждый из которых требовал своего знака, своего начертания.
В Самосате каллиграф Рофанос, человек с руками, тонко чувствующими гармонию линии, помог придать этим звукам зримую форму. И вот они явились — тридцать шесть знаков. Ни одного лишнего. Ни одного недостающего. Каждый — отзвук живой речи.
Пергамент лежал белый, нетронутый. Чернильница, теперь молчаливая и полная, ждала. Месроп обмакнул перо. И полилась первая фраза — тихое начало большого слова:
«Ճանաչել զիմաստություն եւ զխրատ, իմանալ զբանս հանճարոյ»
«Познать мудрость и наставление, постичь изречения разума».
Он откинулся. Тень на стене замерла. Лампада перестала мигать и горела ровным, уверенным светом. В этих новых письменах он увидел будущее: фолианты Писания, школьные таблицы, летописи с именами царей и подвигов. Увидел народ, который теперь не растворится.
— Ну что, — тихо спросил он Чернильницу, — молчание отступило?
Чернильница не ответила. Она просто стояла — тёмная, глубокая, храня теперь не хаос, а порядок. И этого было достаточно. Победа не всегда требует ликования. Иногда ей довольно покоя, в котором наконец слышен ясный, неискажённый голос.
Лев Якутянин (2026)
#НеизданнаяКнига
#МесропМаштоц