ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Раффи
«Самвел»: Призраки Двина.
Ночь пришла в Двин, украв последние краски заката. В покоях Марзпана Камсаракана, где еще днем решались судьбы армянских нахараров, теперь царил беспорядок. Самвел, прижавшись лбом к камню оконной ниши, наблюдал, как на площади факелы рисуют пляшущие тени — то ли готовятся к празднику, то ли уже жгут чье-то имение.
Из соседнего зала донесся знакомый голос:
— Вы все еще верите, что можно служить двум царям и не стать Иудой? Персии — тело, Византии — душу, а себе — что останется? Огрызок совести, завернутый в пергамент родословной!
Это говорил Вардан Мамиконян. За столом, заваленным картами и опрокинутыми кубками, он сидел, как пророк, которого не стали слушать на родине. Самвел не оборачивался. Он смотрел на горы, черным зубчатым частоколом вставшие у края мира. Там, за ними, была его отчизна, маленькая, гордая, вечно обреченная выбирать между удавкой и кинжалом.
Воздух в комнате сгустился. Фрески на стенах — благочестивые лики святых и сцены смиренных молитв — зашевелились. Апостолы склонили головы ниже, мученики отвели глаза. Самый ревностный из них отвернулся к стене. И тогда Самвел увидел их — не людей, а тени. Они выплывали из углов, соскальзывали с потолочных балок: грузные призраки в роскошных тиарах и легкие, прозрачные фигуры в простых одеждах. Первые что-то горланили о выгоде и милости шахиншаха, вторые молча шептали одно слово, от которого леденела кровь: «Ани…»
— Тебе дурно? — Вардан положил ему на плечо тяжелую руку. Видений как не бывало. На стенах застыли обычные фрески. — Или душа болит? Это здесь у всех хроническая болезнь. Лечится только железом.
Самвел обернулся. Его лицо было бледным в лунном свете.
— Мне приснился сон, Вардан. Будто мы все уже умерли. А наши внуки спорят над нашими могилами, делят наши кости. Одни кричат: «Это — персидские кости, их нужно отдать на восток!» Другие парируют: «Нет, это византийские реликвии, им место в Константинополе!» — и никто не помнил, как звучало имя, которое носил этот скелет при жизни.
Вардан хрипло рассмеялся. Его смех был похож на лязг оружия.
— Прекрасный сон! Значит, будут внуки. А раз будут спорить — значит, будут жить. Мертвые не спорят, Самвел. Они молчат. А мы пока живы. И у нас есть выбор: чьими вассалами умереть славнее. Шахиншах обещает нам жизнь в обмен на веру. Базилевс — веру в обмен на жизнь. Иранский рай или византийские небеса — вот и политика.
— А Армения? — тихо спросил Самвел.
— Армения, — Вардан налил в два кубка темное вино, — это мы. Пока мы помним, кто мы — она здесь. — Он ткнул пальцем себе в висок. — А когда забудем — ее не будет ни там, на картах, ни здесь, в нас. Выпей. Сегодня ночью к Камсаракану является важный гость. Персидский вельможа. Говорят, он привез подарки: мешки с золотом для князей и новые колодки для непокорных священников. Послушаем, о чем они будут беседовать. Может, узнаем, на каком небе нам уготовано место.
Они выпили. Вино было горьким. Где-то внизу, у ворот дворца, захлопали бичи погонщиков, заскрипели колеса тяжелой повозки. Приехал тот самый вельможа.
— Что там? — спросил Вардан.
— Ничего, — ответил Самвел. — Пойдем слушать. Надо же знать, какие цепи нам куют. Чтобы потом, когда будем их рвать, понять, в каком месте они слабее.
Лев Якутянин (2026)
Раффи (1835–1888) — классик армянской литературы, писатель, чьи исторические романы стали символом национального самосознания. Его настоящее имя — Акоп Мелик-Акопян.
#Раффи
Глава. Раффи
«Самвел»: Призраки Двина.
Ночь пришла в Двин, украв последние краски заката. В покоях Марзпана Камсаракана, где еще днем решались судьбы армянских нахараров, теперь царил беспорядок. Самвел, прижавшись лбом к камню оконной ниши, наблюдал, как на площади факелы рисуют пляшущие тени — то ли готовятся к празднику, то ли уже жгут чье-то имение.
Из соседнего зала донесся знакомый голос:
— Вы все еще верите, что можно служить двум царям и не стать Иудой? Персии — тело, Византии — душу, а себе — что останется? Огрызок совести, завернутый в пергамент родословной!
Это говорил Вардан Мамиконян. За столом, заваленным картами и опрокинутыми кубками, он сидел, как пророк, которого не стали слушать на родине. Самвел не оборачивался. Он смотрел на горы, черным зубчатым частоколом вставшие у края мира. Там, за ними, была его отчизна, маленькая, гордая, вечно обреченная выбирать между удавкой и кинжалом.
Воздух в комнате сгустился. Фрески на стенах — благочестивые лики святых и сцены смиренных молитв — зашевелились. Апостолы склонили головы ниже, мученики отвели глаза. Самый ревностный из них отвернулся к стене. И тогда Самвел увидел их — не людей, а тени. Они выплывали из углов, соскальзывали с потолочных балок: грузные призраки в роскошных тиарах и легкие, прозрачные фигуры в простых одеждах. Первые что-то горланили о выгоде и милости шахиншаха, вторые молча шептали одно слово, от которого леденела кровь: «Ани…»
— Тебе дурно? — Вардан положил ему на плечо тяжелую руку. Видений как не бывало. На стенах застыли обычные фрески. — Или душа болит? Это здесь у всех хроническая болезнь. Лечится только железом.
Самвел обернулся. Его лицо было бледным в лунном свете.
— Мне приснился сон, Вардан. Будто мы все уже умерли. А наши внуки спорят над нашими могилами, делят наши кости. Одни кричат: «Это — персидские кости, их нужно отдать на восток!» Другие парируют: «Нет, это византийские реликвии, им место в Константинополе!» — и никто не помнил, как звучало имя, которое носил этот скелет при жизни.
Вардан хрипло рассмеялся. Его смех был похож на лязг оружия.
— Прекрасный сон! Значит, будут внуки. А раз будут спорить — значит, будут жить. Мертвые не спорят, Самвел. Они молчат. А мы пока живы. И у нас есть выбор: чьими вассалами умереть славнее. Шахиншах обещает нам жизнь в обмен на веру. Базилевс — веру в обмен на жизнь. Иранский рай или византийские небеса — вот и политика.
— А Армения? — тихо спросил Самвел.
— Армения, — Вардан налил в два кубка темное вино, — это мы. Пока мы помним, кто мы — она здесь. — Он ткнул пальцем себе в висок. — А когда забудем — ее не будет ни там, на картах, ни здесь, в нас. Выпей. Сегодня ночью к Камсаракану является важный гость. Персидский вельможа. Говорят, он привез подарки: мешки с золотом для князей и новые колодки для непокорных священников. Послушаем, о чем они будут беседовать. Может, узнаем, на каком небе нам уготовано место.
Они выпили. Вино было горьким. Где-то внизу, у ворот дворца, захлопали бичи погонщиков, заскрипели колеса тяжелой повозки. Приехал тот самый вельможа.
— Что там? — спросил Вардан.
— Ничего, — ответил Самвел. — Пойдем слушать. Надо же знать, какие цепи нам куют. Чтобы потом, когда будем их рвать, понять, в каком месте они слабее.
Лев Якутянин (2026)
Раффи (1835–1888) — классик армянской литературы, писатель, чьи исторические романы стали символом национального самосознания. Его настоящее имя — Акоп Мелик-Акопян.
#Раффи