Category: Russian Community

РАЗГРОМ ТУРЕЦКОЙ ФЛОТИЛИИ

Сергей Иванович Завадовский, капитан первого ранга, встал затемно. Ветер с Дуная нес сырость и запах гниющих водорослей. В рукаве Мачинском, прикрывшись батареями Браилова, стоял турецкий флот — двадцать три вымпела. У Завадовского было шестнадцать канонерских лодок, плоскодонных, неуклюжих, с одной мачтой и командой, которая помещалась бок о бок с пороховым погребом. Он знал каждого гребца в лицо.
В четыре утра отряд вытянулся цепочкой и пошел вдоль берега. Над Браиловом поднималось солнце, и турки открыли огонь. Ядра ложились с недолетом, потом стали брать ближе. На лодке лейтенанта Апраксина пробило борт, и вода хлынула в трюм, но гребцы даже не сбились с такта. Завадовский, не оборачиваясь, махнул платком — прибавить ходу. Он глядел вперед, туда, где над камышами уже виднелись турецкие флаги.
Турки заметили русских поздно. На их судах забегали, засвистели дудки, но якоря еще не были подняты, когда головная канонерка ударила из носового орудия. Ядро разворотило корму адмиральского фрегата. С русских лодок ударили залпом, и Мачинский рукав затянуло дымом. Дым был густой, липкий, смешанный с водяной пылью, и сквозь него, как сквозь вату, пробивались только хриплые команды да непрерывный треск ружейной пальбы.
Три часа дрались, сойдясь вплотную. Турки стреляли сверху, с высоких бортов, русские — снизу, задрав стволы. Когда на одной из лодок кончились ядра, канонир, старый усатый матрос, сказал: «Давай картечь» — и продолжал работать, словно у своего станка в Севастополе. И в этой обыденности, в этом отсутствии всякой парадности и заключалось то, что Завадовский называл доблестью. Люди делали свое дело под огнем, не геройствуя, не позируя, харкая кровью на палубу и снова берясь за весла.
К семи часам турецкий флагман горел. Еще два судна тонули, задрав корму. Остальные спускали флаги. Двенадцать кораблей — трофеи, взятые в целости. Завадовский велел перевязать раненых, сосчитать убитых и готовить буксиры. Потом прошелся по палубе, нагнулся, поднял обрывок турецкого вымпела, вытер руки и выбросил тряпку за борт.
К вечеру канонерки вернулись к своим. Убитых отпели на берегу, под старыми вербами. Раненых отправили в лазарет. Завадовский писал рапорт. Он писал медленно, выводя буквы, как учили в Морском корпусе: «Сего числа, пройдя под выстрелами крепости Браилов, атаковал неприятельскую флотилию в Мачинском рукаве. После трехчасового боя оная флотилия разгромлена. В плен взято двенадцать судов. Государю Императору честь имею донести…» Затем отложил перо и долго сидел молча, слушая, как Дунай шуршит о борта и скрипят уключины на ночной перекличке.
Илья Ларкин
#СергейЗавадовский

Лавиния Бажбеук-Меликян
Летом семьдесят какого-то года меня послали в Ереван. Командировка от журнала – написать очерк о художнице Бажбеук-Меликян. В редакции сказали: она дочь классика, ученица Сарьяна, народная. Поезжай, возьми интервью. Желательно, чтобы в тексте были слова «преемственность поколений» и «расцвет социалистической Армении». Я пошел.
Мастерская находилась на улице, названной в честь какого-то революционера, которого, кажется, расстреляли свои же. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в заляпанном краской халате. В зубах папироса. Глаза светлые, цепкие.
– Здравствуйте, – говорю. – Я из Ленинграда. Журнал «Аврора».
– «Аврору» не читаю, – сказала она. – Там печатают стихи Кушнера. Мне хватает собственных страданий. Проходите.
Я прошел. В комнате стоял крепкий запах скипидара, растворимого кофе и еще чего-то неуловимого – кажется, одиночества. Вдоль стен, повернутые лицом к стене, как провинившиеся школьники, стояли холсты.
– Садитесь, – велела она. – Вон туда, на табурет. Только осторожно, у него ножка с характером.
Я сел. Достал блокнот.
– Лавиния Александровна, расскажите о своем творческом методе.
Она посмотрела на меня с жалостью.
– Вы всегда начинаете с таких вопросов? Творческий метод – это то, что придумывают искусствоведы, когда им нечего сказать. Я просто пишу. Вот, смотрите.
Она перевернула один из холстов. На меня глянуло женское лицо – скуластое, смуглое, с глазами, в которых помещалось все: усталость, насмешка, готовность к беде.
– Это Маро, – сказала художница. – Торгует кинзой на рынке. У нее муж сидит. Ни за что, разумеется. Я писала ее три дня. На третий день она спросила: «Зачем ты меня рисуешь? Я некрасивая». А я ей: «Красота – это не когда все хорошо. Красота – это когда правда».
Я записал в блокнот: «Красота – правда». Потом подумал и вычеркнул. Для советского очерка не годилось.
– Лавиния Александровна, а как вы относитесь к социалистическому реализму?
Она затушила папиросу о край блюдца.
– Хорошо отношусь. Если реализм. И если социалистический – в том смысле, что людям при социализме тоже бывает больно, страшно и одиноко. А если это картинка, где доярка улыбается так, будто ей выдали ордер на квартиру, то это не реализм. Это халтура.
– У вас были неприятности из-за таких взглядов?
– Постоянно, – кивнула она. – В пятьдесят третьем меня исключали из Союза художников за формализм. То есть за то, что я не льщу. Потом восстановили. Начальство тоже смертно, это утешает.
Она закурила новую папиросу. Помолчала.
– Не пишите про формализм, – сказала вдруг. – Напишите лучше про моего отца. Он говорил: «Лавиния, если можешь не рисовать – не рисуй». Я не могла. Это единственное, что стоит напечатать в вашем журнале.
Я ушел через час. Очерк написал. Слова «преемственность поколений» вставил. Слово «расцвет» – тоже. Текст опубликовали, гонорар я пропил с приятелями в Доме журналиста.
А про тот разговор, про Маро, про исключение за формализм и про отцовский совет я никому не рассказывал до сих пор. Потому что правда – товар скоропортящийся. А вранье лежит десятилетиями и хоть бы что ему. Консерванты надежные: страх, глупость и редакторская правка.
Илья Ларкин
#ЛавинияБажбеукМеликян