Category: Russian Community

Русский мир — современные художники
Ольга Тикунова — пришла к живописи в зрелом возрасте. Заниматься изобразительным искусством она начала в 2012 году, в 48 лет, первоначально рассматривая живопись как личное увлечение.
Постепенно интерес приобрёл системный и профессиональный характер. Существенную роль в формировании художественного языка сыграло продолжительное обучение у профессиональных художников. В период с января 2018 по март 2020 года Ольга Тикунова проходила онлайн-обучение у Владимира Копылова, а с июня 2020 по октябрь 2021 года — у Станислава Брусилова. В совокупности этот этап составил почти три года целенаправленной учебной и практической работы.
Именно в этот период живопись перестала быть хобби и стала основным видом её деятельности. Процесс профессионального становления при этом остаётся открытым: художник продолжает обучение и работу над развитием собственного художественного языка.
Творчество Ольги Тикуновой вписывается в контекст современного Русского мира, где личный жизненный опыт и профессиональная художественная школа соединяются в выверенную и самостоятельную авторскую позицию.
#СовременныеХудожники
#ОльгаТикунова

Русский мир — художники
Нестеров, или Исцеление кистью
Есть художники, чьи имена гремели при жизни. Михаил Нестеров был из иных. Он писал Россию негромкую, уединённую — ту, что открывается не на площадях и парадах, а в лесных скитах и в собственной, однажды надломленной душе.
Путь к этой России начался с утраты. После внезапной смерти молодой жены мир для него потускнел, краски утратили смысл. Искусство показалось ненадёжным, почти лживым. И всё же именно из этой пустоты возник его настоящий голос. Позже он скажет просто: его исцелила кисть. Он ушёл от шума, отправился на Север — не за внешней красотой, а за той внутренней согласованностью, где берёза склоняется над водой без слов, а в глазах старого монаха живёт спокойный, неугасающий свет.
Постепенно сложился его особый пейзаж — тот, который сразу узнают. Тонкие берёзы, негромкие воды, сдержанные краски поздней осени или ранней весны. Пейзаж у Нестерова никогда не служил фоном — он дышал вместе с человеком, говорил за него. Говорили даже, будто художник пытался записывать пение птиц, ловя не мелодию, а паузу между звуками, чтобы потом перенести её в живопись.
Первым подлинным откровением стало «Видение отроку Варфоломею». Здесь остановилось время, исчезла граница между повседневным и чудесным. Отрок и вышедший к нему из чащи старец — не иллюстрация жития, а тихая живописная молитва. Небо здесь касается земли не громом, а почти незаметно, в обычный, ничем не отмеченный миг.
Главной работой своей жизни он считал «Святую Русь». Шесть лет труда, огромный холст, где в одном движении к Христу сходится вся страна — люди разных судеб, состояний, возрастов. Когда Толстой назвал картину «панихидой по православию», Нестеров ответил без раздражения: православие шире любой картины. Для него это была не догма, а живая поэзия народа.
История обошлась с ним непросто. Художник монастырей и отшельников пережил революцию и сумел стать одним из главных портретистов новой эпохи. Его внимание к внутренней тишине теперь обращалось к учёным, врачам, артистам. В портретах Юдина или Павлова он писал ту же сосредоточенность — напряжённую, честную, направленную вглубь.
Он прожил долгую жизнь, словно находясь между двумя берегами. На одном осталась его «Святая Русь», на другом — время, требовавшее новых лиц и новых смыслов. Связующим звеном между ними была тишина мастерской и верность одному предмету — человеческой душе, просветлённой трудом и испытанием. По вечерам он брал в руки баян, и в негромких напевах слышалась та самая Россия, которую невозможно разрушить: она живёт не в формах власти, а глубоко внутри — в берёзовой рощe, в сдержанном взгляде, в упорном поиске правды.
Так негромкий голос Нестерова стал одним из самых устойчивых и узнаваемых звучаний в шумной, ломаной истории России.
©️Информационно-аналитический портал «Русская община Армении»
#РусскийМир #Художники
#МихаилНестеров

ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Зардарян
Здесь, за этим столом, заваленным тюбиками, похожими на ампулы с каким-то вечным бальзамом, и стояла вся его вселенная. Вернее, она всякий раз собиралась заново — в тот момент, когда он, прищурившись, выдавливал на палитру тревожную охру или резкий, почти сердитый кармин.
Он не писал в привычном смысле слова. Скорее — вытягивал. Из памяти, из трещин в камнях старого Карса, из дыхания женщин, чьи имена давно растворились. Кисть служила не инструментом, а чем-то вроде проводника. А первой соучастницей почти всегда оказывалась чашка кофе. Не напиток — привычка, необходимость. Чёрный, сладкий до приторности. Пару глотков — и время начинало вести себя странно. Комната будто отходила в сторону, и вместо неё проступали другие стены: выцветшие, с облупленными ставнями, с тенями тех, кто когда-то здесь жил.
Он писал женщин. Но это были не портреты. Скорее — состояния. Лица, задержанные в каком-то долгом ожидании. Они смотрели не на зрителя, а куда-то мимо, будто в собственную даль. В их глазах смешивались то вечерний свет над городом, которого уже нет, то отблеск огня, после которого ничего прежнего не остаётся. В этих лицах было много тяжести — и столько же нежности. Платья и шали не выглядели тканью: цвет ложился сгустками, слоями, в складках синего тонули целые истории, не требующие слов.
А улочка… она возникала всегда. За окном ли мастерской, в памяти ли — это уже не имело значения. Она вилась, как жила, уходила за угол, туда, где прошлое ещё дышит. Там пахло хлебом, травами, чем-то тёплым и старым. По брусчатке, сквозь мазки, проступали тени: старик в чёрной феске, мальчишка с глиняным кувшином, женщина, прикрывающая лицо краем шали. Время не витало здесь — оно было вбито в камни, втерлось в стены. Художник это чувствовал и отвечал не словами, а цветом.
Карс. Город, который не отпускает. Он не выводил его улицы и дома напрямую. Карс проступал в гамме — земляной, горячей, чуть горькой. Это было не место на полотне, а состояние, растворённое в краске: тоска по дому, которого уже не вернуть, и любовь, которая упрямо остаётся.
И вот, в сизом мареве табачного дыма, он поднимал кисть. Чашка кофе, давно остывшая, стояла в стороне, больше не нужная. На белом холсте появлялось пятно — неровное, осторожное. Потом ещё одно. Они начинали притягиваться, спорить, распадаться. Из этого беспорядка постепенно проступал лик — сдержанный, печальный. Возникала улочка, уходящая неизвестно куда. Складывалось что-то большее, чем просто изображение, — целое время, спрессованное в цвет.
Он не писал. Это слово ему не подходило. Он возвращал. Красками, кофе, тишиной. И если задержаться в этой тишине, можно было уловить далёкий гул исчезнувших городов, шелест платьев и тот самый, упорный зов земли, от которого никуда не деться.
Лев Якутянин (2026)
Произведения Ованеса Зардаряна (1918–1992) хранятся в Государственной Третьяковской галерее, Музее искусства народов Востока (Москва), Государственной картинной галерее Армении, а также во многих музеях России и других стран СНГ.
#Зардарян