Лавиния Бажбеук-Меликян
Летом семьдесят какого-то года меня послали в Ереван. Командировка от журнала – написать очерк о художнице Бажбеук-Меликян. В редакции сказали: она дочь классика, ученица Сарьяна, народная. Поезжай, возьми интервью. Желательно, чтобы в тексте были слова «преемственность поколений» и «расцвет социалистической Армении». Я пошел.
Мастерская находилась на улице, названной в честь какого-то революционера, которого, кажется, расстреляли свои же. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в заляпанном краской халате. В зубах папироса. Глаза светлые, цепкие.
– Здравствуйте, – говорю. – Я из Ленинграда. Журнал «Аврора».
– «Аврору» не читаю, – сказала она. – Там печатают стихи Кушнера. Мне хватает собственных страданий. Проходите.
Я прошел. В комнате стоял крепкий запах скипидара, растворимого кофе и еще чего-то неуловимого – кажется, одиночества. Вдоль стен, повернутые лицом к стене, как провинившиеся школьники, стояли холсты.
– Садитесь, – велела она. – Вон туда, на табурет. Только осторожно, у него ножка с характером.
Я сел. Достал блокнот.
– Лавиния Александровна, расскажите о своем творческом методе.
Она посмотрела на меня с жалостью.
– Вы всегда начинаете с таких вопросов? Творческий метод – это то, что придумывают искусствоведы, когда им нечего сказать. Я просто пишу. Вот, смотрите.
Она перевернула один из холстов. На меня глянуло женское лицо – скуластое, смуглое, с глазами, в которых помещалось все: усталость, насмешка, готовность к беде.
– Это Маро, – сказала художница. – Торгует кинзой на рынке. У нее муж сидит. Ни за что, разумеется. Я писала ее три дня. На третий день она спросила: «Зачем ты меня рисуешь? Я некрасивая». А я ей: «Красота – это не когда все хорошо. Красота – это когда правда».
Я записал в блокнот: «Красота – правда». Потом подумал и вычеркнул. Для советского очерка не годилось.
– Лавиния Александровна, а как вы относитесь к социалистическому реализму?
Она затушила папиросу о край блюдца.
– Хорошо отношусь. Если реализм. И если социалистический – в том смысле, что людям при социализме тоже бывает больно, страшно и одиноко. А если это картинка, где доярка улыбается так, будто ей выдали ордер на квартиру, то это не реализм. Это халтура.
– У вас были неприятности из-за таких взглядов?
– Постоянно, – кивнула она. – В пятьдесят третьем меня исключали из Союза художников за формализм. То есть за то, что я не льщу. Потом восстановили. Начальство тоже смертно, это утешает.
Она закурила новую папиросу. Помолчала.
– Не пишите про формализм, – сказала вдруг. – Напишите лучше про моего отца. Он говорил: «Лавиния, если можешь не рисовать – не рисуй». Я не могла. Это единственное, что стоит напечатать в вашем журнале.
Я ушел через час. Очерк написал. Слова «преемственность поколений» вставил. Слово «расцвет» – тоже. Текст опубликовали, гонорар я пропил с приятелями в Доме журналиста.
А про тот разговор, про Маро, про исключение за формализм и про отцовский совет я никому не рассказывал до сих пор. Потому что правда – товар скоропортящийся. А вранье лежит десятилетиями и хоть бы что ему. Консерванты надежные: страх, глупость и редакторская правка.
Илья Ларкин
#ЛавинияБажбеукМеликян
Летом семьдесят какого-то года меня послали в Ереван. Командировка от журнала – написать очерк о художнице Бажбеук-Меликян. В редакции сказали: она дочь классика, ученица Сарьяна, народная. Поезжай, возьми интервью. Желательно, чтобы в тексте были слова «преемственность поколений» и «расцвет социалистической Армении». Я пошел.
Мастерская находилась на улице, названной в честь какого-то революционера, которого, кажется, расстреляли свои же. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в заляпанном краской халате. В зубах папироса. Глаза светлые, цепкие.
– Здравствуйте, – говорю. – Я из Ленинграда. Журнал «Аврора».
– «Аврору» не читаю, – сказала она. – Там печатают стихи Кушнера. Мне хватает собственных страданий. Проходите.
Я прошел. В комнате стоял крепкий запах скипидара, растворимого кофе и еще чего-то неуловимого – кажется, одиночества. Вдоль стен, повернутые лицом к стене, как провинившиеся школьники, стояли холсты.
– Садитесь, – велела она. – Вон туда, на табурет. Только осторожно, у него ножка с характером.
Я сел. Достал блокнот.
– Лавиния Александровна, расскажите о своем творческом методе.
Она посмотрела на меня с жалостью.
– Вы всегда начинаете с таких вопросов? Творческий метод – это то, что придумывают искусствоведы, когда им нечего сказать. Я просто пишу. Вот, смотрите.
Она перевернула один из холстов. На меня глянуло женское лицо – скуластое, смуглое, с глазами, в которых помещалось все: усталость, насмешка, готовность к беде.
– Это Маро, – сказала художница. – Торгует кинзой на рынке. У нее муж сидит. Ни за что, разумеется. Я писала ее три дня. На третий день она спросила: «Зачем ты меня рисуешь? Я некрасивая». А я ей: «Красота – это не когда все хорошо. Красота – это когда правда».
Я записал в блокнот: «Красота – правда». Потом подумал и вычеркнул. Для советского очерка не годилось.
– Лавиния Александровна, а как вы относитесь к социалистическому реализму?
Она затушила папиросу о край блюдца.
– Хорошо отношусь. Если реализм. И если социалистический – в том смысле, что людям при социализме тоже бывает больно, страшно и одиноко. А если это картинка, где доярка улыбается так, будто ей выдали ордер на квартиру, то это не реализм. Это халтура.
– У вас были неприятности из-за таких взглядов?
– Постоянно, – кивнула она. – В пятьдесят третьем меня исключали из Союза художников за формализм. То есть за то, что я не льщу. Потом восстановили. Начальство тоже смертно, это утешает.
Она закурила новую папиросу. Помолчала.
– Не пишите про формализм, – сказала вдруг. – Напишите лучше про моего отца. Он говорил: «Лавиния, если можешь не рисовать – не рисуй». Я не могла. Это единственное, что стоит напечатать в вашем журнале.
Я ушел через час. Очерк написал. Слова «преемственность поколений» вставил. Слово «расцвет» – тоже. Текст опубликовали, гонорар я пропил с приятелями в Доме журналиста.
А про тот разговор, про Маро, про исключение за формализм и про отцовский совет я никому не рассказывал до сих пор. Потому что правда – товар скоропортящийся. А вранье лежит десятилетиями и хоть бы что ему. Консерванты надежные: страх, глупость и редакторская правка.
Илья Ларкин
#ЛавинияБажбеукМеликян