Господствующий дискурс дореволюционного Ирана в 1960-70-е гг. можно определять в терминологии “традиционализма”. Более того, можно даже сказать, что в ту эпоху иранская мысль традиционалистской ориентации представлялась своего рода репрезентацией всего иранского интеллектуализма.
Как недавно
подчеркнули коллеги, на официальном уровне эта риторика даже нашла выражение в специфичном проекте Ирана как “великой цивилизации”, и цивилизации (к моменту разработки концепции) сугубо исламской, духовно превосходящей государства Запада. Возглавлять эту цивилизацию должна была мессианская монархия Пехлеви, претендующая на особую божественную легитимность.
Для своего времени, на мой взгляд, эти конструкции были весьма уникальной попыткой превратить не- и даже антиполитическую
philosophia perennis (что обычно и понимается под “традиционализмом”) в почву для политического проектирования. В значительной мере эти усилия представляли нативизацию мысли Анри Корбена (1903-1978) — крупного исламоведа и хайдеггерианца, — который интерпретировал иранскую философскую традицию в духовном, исключительно эзотерическом противопоставлении Востока как царства света, истины и духа, ориентированного на
mundus imaginalis, Западу — царству тьмы, материи, нигилизма и отчуждения. Эта оппозиция была творчески переосмыслена иранскими авторами (Ахмад Фардид, Сейид Хоссейн Наср, Эхсан Нараги и др.), противопоставившими себя как представителей “Востока” уже реальному культурно-политическому “Западу” (как они его представляли) и навязанной им современности.
Напрашивается параллель с, возможно, единственной интеллектуальной средой, где ранее уже велись подобные разработки — Киотской школой в Японии, столь же тесно связанной с философией Хайдеггера. В разгар Второй мировой войны её представители (в первую очередь Кэйдзи Ниситани) выдвинули похожий проект “преодоления современности” (
киндай но тёкоку), представленный в буддийских категориях. Эта группа авторов, однако, не имела того же статуса, которым были наделены их “младшие коллеги” в Иране, где сама философская Академия (1974) выстраивалась в качестве традиционалистской институции под руководством Сейида Хоссейна Насра (чьим ближайшим коллегой, что примечательно, тогда стал японец Тосихико Идзуцу).
В таком осмыслении “Ирана до 1979” становится особо любопытной оценка последующей динамики:
1. Несмотря на разрыв, образованный революцией 1979 г., модерный проект Исламской республики (с отличной интерпретацией ислама) и современный иранский официоз демонстрируют значительную преемственность с интеллектуальным климатом предшествующего режима, что более очевидно, и даже самим этим режимом. В последние годы некоторые “мосты”, насколько можно судить, сознательно восстанавливаются, что иллюстрирует и легитимация в (около)официальном поле С.Х. Насра, с 1979 г. живущего в эмиграции, но являющегося, возможно, главной фигурой академического традиционализма.
2. Исламский и антизападнический пафос дореволюционного Ирана, “официального” или не-, не обнаруживает практически ничего общего с риторикой, под которой выступает нынешний “шахзаде” Пехлеви и его сторонники, в конечном итоге принявшие к оружию образ будто бы “секулярного” и даже “прозападного” Ирана, — образ, более полувека назад созданный именно противниками династии. И сложно обусловить эти трансформации сугубо практическими соображениями.
*см. также
Bostani A. Henry Corbin’s Oriental Philosophy and Iranian Nativist Ideologies // Religions. 2021. Vol. 12 (11). 13 p.На фото — молебен с участием Мохаммада Резы Пехлеви перед зарихом в мавзолее имама Резы в Мешхеде, 1961 г. У многих сторонников нынешнего Пехлеви осквернение аналогичного мавзолея в Дезфуле (где, как считается, упокоен брат Резы) вызвало необъяснимый
восторг.