ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Торос Рослин
Он вышел из тени, как выходят из узкого притвора на солнечный двор — без удивления и без страха. Под ногами был камень, тёплый, шероховатый, напитанный временем. И всё же звук был иным — растянутый, глухой, заполняющий пространство, будто город дышал сам по себе.
Ереван принял его сразу.
Торос понял это по свету. Свет здесь не падал — он жил в воздухе, отражаясь от стен и лиц. Он шёл по улице и смотрел на людей с тихой радостью. В их взглядах ещё сохранялась собранность. Старик у стены смотрел так, будто знал больше, чем собирался сказать. Женщина с гранатами держала их бережно, без суеты. Мир ещё не рассыпался окончательно — и это утешало.
Он вошёл в музей.
Под стеклом лежали его линии, его краски, его порядок. Всё было сохранено — и всё было отдалено. Торос стоял долго, не двигаясь. Его радовало, что цвет выжил. Его тяготило, что смысл превратился в пояснение. Люди смотрели и уходили. Они проходили мимо, не задерживаясь.
К вечеру он поднялся к храму. Камень дышал прохладой, и в этой прохладе было больше молитвы, чем во всём дневном шуме. Здесь он впервые улыбнулся. Камень помнил. Камень не спешил. Он понял: пока существует мера, не всё потеряно.
Потом он увидел экран.
Светящийся, беспокойный, нетерпеливый. Всё в нём мелькало, не задерживаясь, не имея веса. Лица сменялись, слова обрывались, краски не знали границы. Торос отвернулся. В этом свете не было меры. А без неё изображение распадается.
Ночью он сидел один, словно перед чистым пергаментом. Его радость была в том, что мир всё ещё способен удерживать глубину. Его разочарование — в том, что мир больше не умеет ждать.
Под утро он исчез так же тихо, как и появился.
А в городе осталась короткая пауза — та самая, из которой когда-то рождались линия, молитва и подлинный цвет.
Лев Якутянин (2026)
#ТоросРослин
Глава. Торос Рослин
Он вышел из тени, как выходят из узкого притвора на солнечный двор — без удивления и без страха. Под ногами был камень, тёплый, шероховатый, напитанный временем. И всё же звук был иным — растянутый, глухой, заполняющий пространство, будто город дышал сам по себе.
Ереван принял его сразу.
Торос понял это по свету. Свет здесь не падал — он жил в воздухе, отражаясь от стен и лиц. Он шёл по улице и смотрел на людей с тихой радостью. В их взглядах ещё сохранялась собранность. Старик у стены смотрел так, будто знал больше, чем собирался сказать. Женщина с гранатами держала их бережно, без суеты. Мир ещё не рассыпался окончательно — и это утешало.
Он вошёл в музей.
Под стеклом лежали его линии, его краски, его порядок. Всё было сохранено — и всё было отдалено. Торос стоял долго, не двигаясь. Его радовало, что цвет выжил. Его тяготило, что смысл превратился в пояснение. Люди смотрели и уходили. Они проходили мимо, не задерживаясь.
К вечеру он поднялся к храму. Камень дышал прохладой, и в этой прохладе было больше молитвы, чем во всём дневном шуме. Здесь он впервые улыбнулся. Камень помнил. Камень не спешил. Он понял: пока существует мера, не всё потеряно.
Потом он увидел экран.
Светящийся, беспокойный, нетерпеливый. Всё в нём мелькало, не задерживаясь, не имея веса. Лица сменялись, слова обрывались, краски не знали границы. Торос отвернулся. В этом свете не было меры. А без неё изображение распадается.
Ночью он сидел один, словно перед чистым пергаментом. Его радость была в том, что мир всё ещё способен удерживать глубину. Его разочарование — в том, что мир больше не умеет ждать.
Под утро он исчез так же тихо, как и появился.
А в городе осталась короткая пауза — та самая, из которой когда-то рождались линия, молитва и подлинный цвет.
Лев Якутянин (2026)
#ТоросРослин
Թողնել պատասխան