ЗОЛОТОГЛАВЫЙ
Собор этот стоял на том самом месте, где, по замыслу неведомого градостроителя, полагалось быть чему-то иному, но вышло так, что встал именно он – золотоглавый и строгий, как офицер старой выправки, случайно затесавшийся в шумную компанию разбуженных солнцем курортников.
Дело было в августе, и солнце над Волгоградом висело раскаленной медной полушкой. Фотограф Михаил Макаров, человек с нервными пальцами и прищуренным глазом, обошел собор кругом, ища ту единственную точку, с которой немедленно исчезает сутолока нового времени, а остается только кирпич и купол. Кирпич был особенным – не бутафорским, не сусальным, а настоящим, цвета застарелого румянца, того самого, что проступает на щеках уездной барышни, выпившей чаю с малиновым вареньем.
Макаров запрокинул голову. Купола уходили в знойное молочное небо, и сияли они так яростно, что больно было глазам – не мистическим светом, а простым, физическим отражением волжского солнца. В этом сиянии не было ничего потустороннего, но была великая русская культура, умевшая из простого кирпича, известки и листового золота создать вещь, от которой у зеваки перехватывает дыхание.
Сухие ветви неизвестного дерева тянулись к соборной стене, чертя на ней кружевную тень. Тень была черна и графична, как тушь на гравюре, и Макарову вдруг подумалось, что вся эта архитектура — Александр Невский, увенчанный шлемовидными главами, – стоит здесь не как памятник прошлому, а как несокрушимый лексический факт. Слово, сказанное на том самом русском языке, который не выветривается ни от каких сквозняков истории.
Макаров чуть сместился влево, ловя равновесие между тяжестью каменных стен и легкомысленной зеленью газона. Ему, как всякому порядочному фотографу, была ненавистна мысль о пошлой открыточности. Он искал другого: чтобы от снимка пахло не лаком, а горячей пылью и речной водой, чтобы зритель услышал, как усталый звонарь, поднимаясь на колокольню, оглашает предвечерний воздух густым, медным ударом, плывущим над великой рекой в сторону степей.
И когда затвор камеры наконец сухо щелкнул, отсекая мгновение, стало ясно: секунда поймана правильно. Никакой суеты, только крест, вонзающийся в выцветшее небо, и вечное спокойствие стройных пропорций. Культура, дамы и господа, это вовсе не заумные лекции в накуренных гостиных. Это умение поставить здание так, чтобы оно держало небеса.
Лев Якутянин
#Золотоглавый
Собор этот стоял на том самом месте, где, по замыслу неведомого градостроителя, полагалось быть чему-то иному, но вышло так, что встал именно он – золотоглавый и строгий, как офицер старой выправки, случайно затесавшийся в шумную компанию разбуженных солнцем курортников.
Дело было в августе, и солнце над Волгоградом висело раскаленной медной полушкой. Фотограф Михаил Макаров, человек с нервными пальцами и прищуренным глазом, обошел собор кругом, ища ту единственную точку, с которой немедленно исчезает сутолока нового времени, а остается только кирпич и купол. Кирпич был особенным – не бутафорским, не сусальным, а настоящим, цвета застарелого румянца, того самого, что проступает на щеках уездной барышни, выпившей чаю с малиновым вареньем.
Макаров запрокинул голову. Купола уходили в знойное молочное небо, и сияли они так яростно, что больно было глазам – не мистическим светом, а простым, физическим отражением волжского солнца. В этом сиянии не было ничего потустороннего, но была великая русская культура, умевшая из простого кирпича, известки и листового золота создать вещь, от которой у зеваки перехватывает дыхание.
Сухие ветви неизвестного дерева тянулись к соборной стене, чертя на ней кружевную тень. Тень была черна и графична, как тушь на гравюре, и Макарову вдруг подумалось, что вся эта архитектура — Александр Невский, увенчанный шлемовидными главами, – стоит здесь не как памятник прошлому, а как несокрушимый лексический факт. Слово, сказанное на том самом русском языке, который не выветривается ни от каких сквозняков истории.
Макаров чуть сместился влево, ловя равновесие между тяжестью каменных стен и легкомысленной зеленью газона. Ему, как всякому порядочному фотографу, была ненавистна мысль о пошлой открыточности. Он искал другого: чтобы от снимка пахло не лаком, а горячей пылью и речной водой, чтобы зритель услышал, как усталый звонарь, поднимаясь на колокольню, оглашает предвечерний воздух густым, медным ударом, плывущим над великой рекой в сторону степей.
И когда затвор камеры наконец сухо щелкнул, отсекая мгновение, стало ясно: секунда поймана правильно. Никакой суеты, только крест, вонзающийся в выцветшее небо, и вечное спокойствие стройных пропорций. Культура, дамы и господа, это вовсе не заумные лекции в накуренных гостиных. Это умение поставить здание так, чтобы оно держало небеса.
Лев Якутянин
#Золотоглавый
Թողնել պատասխան