ИСТОРИЯ ОДНОГО СПАСЕНИЯ
Тринадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать четвертого года, часу в десятом утра, когда в арктических широтах еще царил полумрак, похожий на предсмертные сумерки, – операция завершилась. Ледяной лагерь, порождение дьявольщины и человеческой отваги, перестал существовать. Как корь на больной щеке, сошел он с лица земли, ибо земля там была лед.
А началось всё летом прошлого, тридцать третьего. Вышел из Мурманска пароход «Челюскин», и вел его сам Шмидт – бородатый, как ветхозаветный пророк, только в кожаном пальто. Цель, если верить бумагам, была ученая: собрать материалы да проверить, пройдет ли торговый корабль туда, куда до него прошел только ледокол «Сибиряков» – из Белого моря в Тихий океан за одну навигацию. И шли они успешно, черт бы побрал этот успех. Прошли пять морей Ледовитого океана, а в Беринговом море случилось то, что должно было случиться: льды сомкнулись. Сначала стиснули бока, потом вцепились мертвой хваткой.
Тринадцатого февраля, числа несчастливого, пароход хрустнул, как яичная скорлупа под сапогом, и пошел на дно. Но люди – не дураки. Челюскинцы, надо отдать им должное, заранее выволокли на палубу все, что могло пригодиться: провизию, палатки, собак, двух маленьких девочек, которые народились прямо во время плавания (ибо рожать в Арктике, видите ли, удобнее, чем в роддоме на Тверской), да десять женщин. Всего сто четыре души. И сбросили это добро на лед.
Лагерь продержался два месяца. Два месяца люди чистили площадки для аэродромов, молились на радиограммы и не падали духом. В это трудно поверить, если вы никогда не видели полярной ночи. Шмидт руководил, как полководец на Бородинском поле – только вместо пушек были лопаты, а вместо неприятеля – стужа за сорок.
Москва, получив радиограмму, засуетилась. Создали комиссию. Бросили на спасение полярную авиацию и корабли с именами «Красин», «Сталинград», «Смоленск». На Мысе Олюторка выгрузили самолеты – легкие, как стрекозы, и почти такие же хрупкие. И летчики, представьте себе, совершили невозможное. При температуре, при которой замерзает спирт в компасе, они долетели. Вывезли сначала женщин и детей – как положено по всем правилам, от которых в аду, наверное, смеются. Потом остальных.
Тринадцатого апреля, значит, всё. Михаил Водопьянов, один из этих воздушных чертей, вспоминал потом, поплевывая в сторону:
– Утром вылетели втроем – я, Молоков и Каманин. В лагере оставалось шесть человек и восемь собак. Каманин взял одного человека и всех псов. Молоков – двух человек и их барахло. А я посадил троих. И больше там не осталось ни души.
Седьмого июня корабли вошли во Владивосток. Челюскинцы стояли на палубах, летчики курили, женщины плакали, а собаки лаяли на чаек. И всем казалось, что это не Арктика, не ледяная могила, а просто какой-то дурной сон, от которого проснулись за завтраком.
Лев Якутянин
#Челюскин
Тринадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать четвертого года, часу в десятом утра, когда в арктических широтах еще царил полумрак, похожий на предсмертные сумерки, – операция завершилась. Ледяной лагерь, порождение дьявольщины и человеческой отваги, перестал существовать. Как корь на больной щеке, сошел он с лица земли, ибо земля там была лед.
А началось всё летом прошлого, тридцать третьего. Вышел из Мурманска пароход «Челюскин», и вел его сам Шмидт – бородатый, как ветхозаветный пророк, только в кожаном пальто. Цель, если верить бумагам, была ученая: собрать материалы да проверить, пройдет ли торговый корабль туда, куда до него прошел только ледокол «Сибиряков» – из Белого моря в Тихий океан за одну навигацию. И шли они успешно, черт бы побрал этот успех. Прошли пять морей Ледовитого океана, а в Беринговом море случилось то, что должно было случиться: льды сомкнулись. Сначала стиснули бока, потом вцепились мертвой хваткой.
Тринадцатого февраля, числа несчастливого, пароход хрустнул, как яичная скорлупа под сапогом, и пошел на дно. Но люди – не дураки. Челюскинцы, надо отдать им должное, заранее выволокли на палубу все, что могло пригодиться: провизию, палатки, собак, двух маленьких девочек, которые народились прямо во время плавания (ибо рожать в Арктике, видите ли, удобнее, чем в роддоме на Тверской), да десять женщин. Всего сто четыре души. И сбросили это добро на лед.
Лагерь продержался два месяца. Два месяца люди чистили площадки для аэродромов, молились на радиограммы и не падали духом. В это трудно поверить, если вы никогда не видели полярной ночи. Шмидт руководил, как полководец на Бородинском поле – только вместо пушек были лопаты, а вместо неприятеля – стужа за сорок.
Москва, получив радиограмму, засуетилась. Создали комиссию. Бросили на спасение полярную авиацию и корабли с именами «Красин», «Сталинград», «Смоленск». На Мысе Олюторка выгрузили самолеты – легкие, как стрекозы, и почти такие же хрупкие. И летчики, представьте себе, совершили невозможное. При температуре, при которой замерзает спирт в компасе, они долетели. Вывезли сначала женщин и детей – как положено по всем правилам, от которых в аду, наверное, смеются. Потом остальных.
Тринадцатого апреля, значит, всё. Михаил Водопьянов, один из этих воздушных чертей, вспоминал потом, поплевывая в сторону:
– Утром вылетели втроем – я, Молоков и Каманин. В лагере оставалось шесть человек и восемь собак. Каманин взял одного человека и всех псов. Молоков – двух человек и их барахло. А я посадил троих. И больше там не осталось ни души.
Седьмого июня корабли вошли во Владивосток. Челюскинцы стояли на палубах, летчики курили, женщины плакали, а собаки лаяли на чаек. И всем казалось, что это не Арктика, не ледяная могила, а просто какой-то дурной сон, от которого проснулись за завтраком.
Лев Якутянин
#Челюскин