ПАМЯТИ КОЛЧАКА
«Русский идеал», высокий и мучительный, что и сводит с ума, и ведет на смерть.
Седьмое февраля. День памяти. Или, быть может, день упокоения той неистовой, надрывной мысли, что терзала душу его — адмирала Колчака, Александра Васильевича. Мысли о России, что распалась на части, как корабль на подводных скалах. И он, верховный правитель, оказался не у штурвала, а в холодном подвале, на допросах, где сама история, казалось, судила его своим безжалостным судом.
Держался он, о, как держался! Спокойно, подробно, с каким-то иссушающим душу достоинством рассказывал следователям о своей жизни. Не оправдывался, нет. Он свидетельствовал. Стремился оставить для грядущих, для этой самой истории, не только биографию свою, но и сокровенный смысл событий, в коих был не просто участником, но и страдальцем. В его откровенности была не слабость, а страшная сила обреченного, который уже заглянул в бездну и потому не боится слов.
Ночь. Светлая, пронзительно-морозная, под полной луной, что висела над Иркутском, как холодный, бездушный глаз. В тюрьму вошли. Вывели сначала Пепеляева, потом — его. Шел он, бледный как полотно, седой уже совершенно — вся буря жизни поседела в эти недели, — но шаг его был тверд. Внутри же, мы знаем, внутри всё было выжжено до тла. Он не питал иллюзий. Последняя надежда — увидеть её, Анну Васильевну, ту, что добровольно пошла за ним в мрак, — была ему отказана. Последняя человеческая отрада отнята. И в этом отказе была вся безжалостная логика нового мира.
И вот, бугорок, снег хрустит под сапогами палачей. Предлагают повязку на глаза. Отвергает. Взгляд его, должно быть, был обращен не на дула винтовок, а куда-то поверх, в эту ледяную высь, где сияла та самая луна, что освещала ему некогда путь по северным морям. Отдает Чудновскому капсулу с ядом — цианистый калий, переданный кем-то «на всякий случай». Самоубийство — грех. Он, православный христианин, пусть и заблудший, пусть и несущий тяжкий крест власти, не может согрешить последним отчаянием. Просит передать благословение жене и сыну. Последняя связь с миром живых, с миром порядка и любви.
– Пора, – шепчет Чудновский.
Команда. Выстрелы, короткие, как щелчок, разрывающий ткань бытия.
Оба падают.
И далее — уже не история, а какое-то кощунственное, гротескное действо. Тела, груженные на розвальни, как мешки. Прорубь на Ангаре, черная, зияющая. «Концы в воду» — вот философия новой эпохи, без могил, без крестов, без памяти. Так «верховный правитель всея Руси» отправился в свое последнее, самое темное плавание. Не в ледяные моря, а в ледяную, беззвездную пучину забвения.
Но палачи, эти простые, озлобленные люди, и те отметили про себя: умер с достоинством. С солдатским мужеством. В этом малом, вырвавшемся у них признании — вся неодолимая тайна человеческой души, над которой бился и сам Федор Михайлович. Как может пасть так низко человек и как может возвыситься в последний миг? Где та грань, где кончается преступник перед судом истории и начинается страдалец перед судом Божьим?
Он ушел. Последний русский… последний ли? Или лишь один из многих, что нашли свой конец в кровавом вихре, утянув с собой в прорубь невиданных времен часть русской судьбы, часть русской чести и часть русской трагедии.
Помянем же его в этот день. Не героем и не злодеем — эти ярлыки слишком мелки для таких бездн. А человеком. Грешным, страстным, ошибавшимся, но до последнего вздоха носившим в себе тот самый «русский идеал», высокий и мучительный, что и сводит с ума, и ведет на смерть.
Лев Якутянин (2026)
#ПамятиКолчак
«Русский идеал», высокий и мучительный, что и сводит с ума, и ведет на смерть.
Седьмое февраля. День памяти. Или, быть может, день упокоения той неистовой, надрывной мысли, что терзала душу его — адмирала Колчака, Александра Васильевича. Мысли о России, что распалась на части, как корабль на подводных скалах. И он, верховный правитель, оказался не у штурвала, а в холодном подвале, на допросах, где сама история, казалось, судила его своим безжалостным судом.
Держался он, о, как держался! Спокойно, подробно, с каким-то иссушающим душу достоинством рассказывал следователям о своей жизни. Не оправдывался, нет. Он свидетельствовал. Стремился оставить для грядущих, для этой самой истории, не только биографию свою, но и сокровенный смысл событий, в коих был не просто участником, но и страдальцем. В его откровенности была не слабость, а страшная сила обреченного, который уже заглянул в бездну и потому не боится слов.
Ночь. Светлая, пронзительно-морозная, под полной луной, что висела над Иркутском, как холодный, бездушный глаз. В тюрьму вошли. Вывели сначала Пепеляева, потом — его. Шел он, бледный как полотно, седой уже совершенно — вся буря жизни поседела в эти недели, — но шаг его был тверд. Внутри же, мы знаем, внутри всё было выжжено до тла. Он не питал иллюзий. Последняя надежда — увидеть её, Анну Васильевну, ту, что добровольно пошла за ним в мрак, — была ему отказана. Последняя человеческая отрада отнята. И в этом отказе была вся безжалостная логика нового мира.
И вот, бугорок, снег хрустит под сапогами палачей. Предлагают повязку на глаза. Отвергает. Взгляд его, должно быть, был обращен не на дула винтовок, а куда-то поверх, в эту ледяную высь, где сияла та самая луна, что освещала ему некогда путь по северным морям. Отдает Чудновскому капсулу с ядом — цианистый калий, переданный кем-то «на всякий случай». Самоубийство — грех. Он, православный христианин, пусть и заблудший, пусть и несущий тяжкий крест власти, не может согрешить последним отчаянием. Просит передать благословение жене и сыну. Последняя связь с миром живых, с миром порядка и любви.
– Пора, – шепчет Чудновский.
Команда. Выстрелы, короткие, как щелчок, разрывающий ткань бытия.
Оба падают.
И далее — уже не история, а какое-то кощунственное, гротескное действо. Тела, груженные на розвальни, как мешки. Прорубь на Ангаре, черная, зияющая. «Концы в воду» — вот философия новой эпохи, без могил, без крестов, без памяти. Так «верховный правитель всея Руси» отправился в свое последнее, самое темное плавание. Не в ледяные моря, а в ледяную, беззвездную пучину забвения.
Но палачи, эти простые, озлобленные люди, и те отметили про себя: умер с достоинством. С солдатским мужеством. В этом малом, вырвавшемся у них признании — вся неодолимая тайна человеческой души, над которой бился и сам Федор Михайлович. Как может пасть так низко человек и как может возвыситься в последний миг? Где та грань, где кончается преступник перед судом истории и начинается страдалец перед судом Божьим?
Он ушел. Последний русский… последний ли? Или лишь один из многих, что нашли свой конец в кровавом вихре, утянув с собой в прорубь невиданных времен часть русской судьбы, часть русской чести и часть русской трагедии.
Помянем же его в этот день. Не героем и не злодеем — эти ярлыки слишком мелки для таких бездн. А человеком. Грешным, страстным, ошибавшимся, но до последнего вздоха носившим в себе тот самый «русский идеал», высокий и мучительный, что и сводит с ума, и ведет на смерть.
Лев Якутянин (2026)
#ПамятиКолчак
Թողնել պատասխան