Гумилев, или Занавес Серебряного века
Николай Степанович Гумилев – человек, с юности мечтавший о том, чтобы его имя осталось в веках, и, надо сказать, добившийся своего, – в детстве был некрасив, застенчив и болезнен, что в очередной раз доказывает: пути судьбы и внешности – вещи столь же разные, как планета Марс и московская коммунальная кухня. Родился в Кронштадте, городе пушек, в семье корабельного врача, что наложило отпечаток вечного путешественника и военно-морского романтика. Детство провел в Царском Селе и Тифлисе – местах, подходящих для будущего акмеиста: акмеизм требовал ясности, а что яснее парков и базаров? Был романтиком до мозга костей, жизнь превращал в произведение, полное опасностей. Думал, что умрет в пятьдесят три, что «смерть нужно заработать», а природа скупа. Судьба приготовила финал более скорый и менее поэтичный.
Ах, эта Африка! Она манила его, как звон червонцев или бесовский хор. Экспедиции, жара, сомалийские отравленные стрелы. Он собрал коллекцию для Кунсткамеры – пыльного склада чудес. Разве «Жираф», который «изысканно бродит», не доказательство того, что Африка осталась с ним навек? В его поэзии обыденная реальность заменена экзотической: после эфиопских пустынь какой уж там петербургский быт.
Был он и воином. Два Георгиевских креста за храбрость – это вам не ордер от жилтоварищества. «Записки кавалериста» – почти поэма, проникнутая любовью к Родине и уважением к долгу.
Но главное, он был поэтом. Основал «Цех поэтов», провозгласил акмеизм, призывал к «вершинам». Искали они на свою голову. В начале двадцатых, в городе, переставшем быть Петроградом и не ставшем Ленинградом, – в огромной, плохо управляемой лавке, где торгуют будущим, – ясность и верность слову не приветствовались. Они были опасны.
И вот, представьте картину. Ночь на 26 августа 1921 года. Где-то под Петроградом, место неизвестно – земля отказалась помнить. Группа осужденных. И среди них –он, офицер, поэт, дворянин. На допросах отвечал с надменностью, недоступной собеседникам.
Говорят, руководитель казни прокричал:
– Кто здесь поэт Гумилев? Выходите из строя!
На что Николай Степанович, как гласит легенда (а легенда в такие минуты важнее правды), ответил:
– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.
И остался в строю. И принял смерть.
Красные чекисты, люди с маузерами, в большинстве своем лишенные всякого понятия о прекрасном, были потрясены. Говорили потом: «И чего он с контрой связался? Шел бы к нам, нам такие нужны!» И назвали это, в своем простонародном стиле, «шикарно умер». Шикарно умер… Господи, Боже мой, какие слова!
С его расстрелом завершился Серебряный век. Закончился августовской ночью, под залп, в сырой земле. Закончился, оставив стихи, что были под запретом больше шестидесяти лет, и память, которую не выжгли.
Лев Якутянин
#Гумилев
Николай Степанович Гумилев – человек, с юности мечтавший о том, чтобы его имя осталось в веках, и, надо сказать, добившийся своего, – в детстве был некрасив, застенчив и болезнен, что в очередной раз доказывает: пути судьбы и внешности – вещи столь же разные, как планета Марс и московская коммунальная кухня. Родился в Кронштадте, городе пушек, в семье корабельного врача, что наложило отпечаток вечного путешественника и военно-морского романтика. Детство провел в Царском Селе и Тифлисе – местах, подходящих для будущего акмеиста: акмеизм требовал ясности, а что яснее парков и базаров? Был романтиком до мозга костей, жизнь превращал в произведение, полное опасностей. Думал, что умрет в пятьдесят три, что «смерть нужно заработать», а природа скупа. Судьба приготовила финал более скорый и менее поэтичный.
Ах, эта Африка! Она манила его, как звон червонцев или бесовский хор. Экспедиции, жара, сомалийские отравленные стрелы. Он собрал коллекцию для Кунсткамеры – пыльного склада чудес. Разве «Жираф», который «изысканно бродит», не доказательство того, что Африка осталась с ним навек? В его поэзии обыденная реальность заменена экзотической: после эфиопских пустынь какой уж там петербургский быт.
Был он и воином. Два Георгиевских креста за храбрость – это вам не ордер от жилтоварищества. «Записки кавалериста» – почти поэма, проникнутая любовью к Родине и уважением к долгу.
Но главное, он был поэтом. Основал «Цех поэтов», провозгласил акмеизм, призывал к «вершинам». Искали они на свою голову. В начале двадцатых, в городе, переставшем быть Петроградом и не ставшем Ленинградом, – в огромной, плохо управляемой лавке, где торгуют будущим, – ясность и верность слову не приветствовались. Они были опасны.
И вот, представьте картину. Ночь на 26 августа 1921 года. Где-то под Петроградом, место неизвестно – земля отказалась помнить. Группа осужденных. И среди них –он, офицер, поэт, дворянин. На допросах отвечал с надменностью, недоступной собеседникам.
Говорят, руководитель казни прокричал:
– Кто здесь поэт Гумилев? Выходите из строя!
На что Николай Степанович, как гласит легенда (а легенда в такие минуты важнее правды), ответил:
– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.
И остался в строю. И принял смерть.
Красные чекисты, люди с маузерами, в большинстве своем лишенные всякого понятия о прекрасном, были потрясены. Говорили потом: «И чего он с контрой связался? Шел бы к нам, нам такие нужны!» И назвали это, в своем простонародном стиле, «шикарно умер». Шикарно умер… Господи, Боже мой, какие слова!
С его расстрелом завершился Серебряный век. Закончился августовской ночью, под залп, в сырой земле. Закончился, оставив стихи, что были под запретом больше шестидесяти лет, и память, которую не выжгли.
Лев Якутянин
#Гумилев
Թողնել պատասխան