КОРНИ – ЭТО НАВСЕГДА
В юности родина пахла керосином и мокрой полынью. Другого запаха я не помню. Я приезжал в Сырьяны на всё лето, и в первый же вечер бабушка Софья вела меня в огород – показать, где что растёт. Она шла впереди, высокая, сухая, в тёмном платке, и тыкала пальцем в грядки.
– Вот это репа. Это брюква. А это, гляди, крыжовник. Его в позапрошлом годе побило, а он выжил. Понял?
Я кивал, ничего не понимая. Мне было тринадцать. В городе я знал асфальт и машины, а здесь всё было другое. Здесь земля под ногами была живая.
Утром я выходил на крыльцо. Туман стоял стеной. Не тот туман, который в песнях, а сырой, холодный, пробирающий до костей. Он лез в рукава, за шиворот, в сапоги. Я шёл к колодцу, набирал воды, и зубы стучали о край ковша. Бабушка выходила следом, смотрела на меня и говорила одно и то же:
– Ничего. Поживёшь – привыкнешь. Это тебе не город. Здесь корни.
Какие корни? Я оглядывался. Крапива, комары, забор. Дед Иван на лавке. Он всегда сидел на лавке и молчал.
С дедом у меня был уговор. Я ношу ему папиросы – он рассказывает про войну. Вернее, не рассказывает, а роняет слова, как камешки. Раз в день по слову. Я сидел рядом, ждал.
– Под Кёнигсбергом, – говорил дед и замолкал на полчаса.
Потом добавлял:
– Грязь была.
И опять молчал.
Папиросы кончались, дед замолкал совсем. Я вставал и шёл на реку. Река была мелкая, тёплая, с песчаным дном. Я ложился на спину, смотрел в небо и вдруг понимал: меня здесь нет. Вернее, я есть, но не тот мальчик из города, который не знал земли и колодца. Я другой. Я тот, кто лежит в реке, смотрит в облака и никуда не торопится. И тот, городской, начинал исчезать.
Вечером бабушка зажигала лампу. Огонь был неровный, жёлтый, с колотью. Она садилась у окна и штопала чулок – это длилось бесконечно. Я лежал на сундуке и читал. Книги были старые, с ятями, пахли мышами. В них писали про другую жизнь, непохожую ни на городскую, ни на деревенскую. Про любовь, про дуэли, про дальние страны. Я читал, пока не слипались глаза.
Ночью я проснулся. В доме было тихо, и от этого звенело в ушах. Я сунул ноги в сапоги и вышел на крыльцо. И замер.
Небо стояло над деревней – огромное, чёрное, в белой пыли звёзд. Никогда – ни до, ни после – я не видел такого неба. Я стоял и смотрел, и вдруг меня пробило. Не мысль – другое. Я умру. Когда-нибудь. А это небо останется. И река. И туман.
Я вернулся в дом, лёг. Долго не спал. Бабушка в темноте заворочалась.
– Ты чего?
– Ничего.
– Спи. В городе выспишься.
Через месяц я уехал. Я стоял на станции, ждал поезд и чувствовал облегчение. Всё. Кончилось. Обратно, в нормальную жизнь. Но что-то уже сдвинулось. Что-то осталось там, в тумане, и с тех пор, когда я слышу запах керосина или вижу полынь у дороги, меня накрывает. Не воспоминание – другое. Будто тот мальчик так и лежит в реке и смотрит в небо. Так и не вылез. Лежит и ждёт, когда я вернусь. А я не возвращаюсь. Потому что корни – это больно. Это навсегда.
Илья Ларкин
#КорниЭтоНавсегда
В юности родина пахла керосином и мокрой полынью. Другого запаха я не помню. Я приезжал в Сырьяны на всё лето, и в первый же вечер бабушка Софья вела меня в огород – показать, где что растёт. Она шла впереди, высокая, сухая, в тёмном платке, и тыкала пальцем в грядки.
– Вот это репа. Это брюква. А это, гляди, крыжовник. Его в позапрошлом годе побило, а он выжил. Понял?
Я кивал, ничего не понимая. Мне было тринадцать. В городе я знал асфальт и машины, а здесь всё было другое. Здесь земля под ногами была живая.
Утром я выходил на крыльцо. Туман стоял стеной. Не тот туман, который в песнях, а сырой, холодный, пробирающий до костей. Он лез в рукава, за шиворот, в сапоги. Я шёл к колодцу, набирал воды, и зубы стучали о край ковша. Бабушка выходила следом, смотрела на меня и говорила одно и то же:
– Ничего. Поживёшь – привыкнешь. Это тебе не город. Здесь корни.
Какие корни? Я оглядывался. Крапива, комары, забор. Дед Иван на лавке. Он всегда сидел на лавке и молчал.
С дедом у меня был уговор. Я ношу ему папиросы – он рассказывает про войну. Вернее, не рассказывает, а роняет слова, как камешки. Раз в день по слову. Я сидел рядом, ждал.
– Под Кёнигсбергом, – говорил дед и замолкал на полчаса.
Потом добавлял:
– Грязь была.
И опять молчал.
Папиросы кончались, дед замолкал совсем. Я вставал и шёл на реку. Река была мелкая, тёплая, с песчаным дном. Я ложился на спину, смотрел в небо и вдруг понимал: меня здесь нет. Вернее, я есть, но не тот мальчик из города, который не знал земли и колодца. Я другой. Я тот, кто лежит в реке, смотрит в облака и никуда не торопится. И тот, городской, начинал исчезать.
Вечером бабушка зажигала лампу. Огонь был неровный, жёлтый, с колотью. Она садилась у окна и штопала чулок – это длилось бесконечно. Я лежал на сундуке и читал. Книги были старые, с ятями, пахли мышами. В них писали про другую жизнь, непохожую ни на городскую, ни на деревенскую. Про любовь, про дуэли, про дальние страны. Я читал, пока не слипались глаза.
Ночью я проснулся. В доме было тихо, и от этого звенело в ушах. Я сунул ноги в сапоги и вышел на крыльцо. И замер.
Небо стояло над деревней – огромное, чёрное, в белой пыли звёзд. Никогда – ни до, ни после – я не видел такого неба. Я стоял и смотрел, и вдруг меня пробило. Не мысль – другое. Я умру. Когда-нибудь. А это небо останется. И река. И туман.
Я вернулся в дом, лёг. Долго не спал. Бабушка в темноте заворочалась.
– Ты чего?
– Ничего.
– Спи. В городе выспишься.
Через месяц я уехал. Я стоял на станции, ждал поезд и чувствовал облегчение. Всё. Кончилось. Обратно, в нормальную жизнь. Но что-то уже сдвинулось. Что-то осталось там, в тумане, и с тех пор, когда я слышу запах керосина или вижу полынь у дороги, меня накрывает. Не воспоминание – другое. Будто тот мальчик так и лежит в реке и смотрит в небо. Так и не вылез. Лежит и ждёт, когда я вернусь. А я не возвращаюсь. Потому что корни – это больно. Это навсегда.
Илья Ларкин
#КорниЭтоНавсегда
Թողնել պատասխան