ИЗ НЕИЗДАННОЙ КНИГИ
Глава. Туманян
Он сидел в духане «Сим-сим» на Авлабаре, мял газету прокуренными пальцами. За окном позванивали конки, в сырой тифлисской ночи кто-то ругался по-грузински и по-армянски сразу, и Ованес Туманян больше всего походил сейчас на мельника, у которого черти воруют муку, а он уже и рад — лишь бы не трогали.
— Веришь, Сурен, — сказал он сидящему напротив молодому поэту, — до того всё приелось. Горы эти, тосты эти. Сижу и думаю: а не превратить ли всех нас в мышей?
Сурен поперхнулся вином.
— В мышей, Ованес Тадевосович?
— А что? — Туманян чиркнул спичкой, осветив бороду и тяжелые круги под глазами. — Возьму перо, дуну — и нет Тифлиса. Одна большая мышиная нора. Сидят мыши. Одна мышь стихи читает, другая коврами торгует, третья философствует, где сыру взять. И тихо. Никто никого не режет, национальную идею в хлеб не крошит.
Дверь духана отворилась, вошел человек в длинном, не по сезону сюртуке, бледный до синевы. Направился прямо к ним.
— Господин Туманян? — голос скрипучий, как несмазанная арба. — Я от Пароняна.
Туманян нахмурился. Паронян десять лет как в могиле.
— Паронян велел передать: в аду без вас скучно. Смеяться некому. Ваши Лоренцо и Назар там такой балаган устроили, черти плеваться начали. Просят унять.
Туманян вздохнул, налил гостю вина.
— Садись. — Повернулся к Сурену: — Видал? Только вдохни в бумажную душу жизнь, она, проклятая, и рада бегать. А ты расхлебывай.
Гость жадно выпил. На миг Туманяну показалось, что сквозь бледную кожу проступают буквы, складываясь в ехидную гримасу.
— Не я это, — сказал Туманян устало. — Сами. Я их выпустил голубями, они в ворон обернулись. Скажи Пароняну: пусть сам разбирается. У меня здесь дел по горло. Вон, эпос дописывать надо, пока эти… — кивнул на улицу, где в свете фонаря мелькали тени, — совсем с ума не сошли.
Гость исчез. Только запах сырости и старой бумаги остался.
Сурен трясущейся рукой потянулся к стакану.
— Ованес Тадевосович, это кто?
Туманян усмехнулся в бороду.
— Литература, братец. Материализуется, когда ее не ждешь. И требует ответа. — Поднялся, накинул старенькое пальто. — Пойду. А то, глядишь, сейчас и сам джинн из «Ануш» пожалует, любовь на майдане крутить. А мне завтра к католикосу. Тоже, понимаешь, просится в сказку. Говорит, при сане, а бессмертия нет. А мне что? Жалко?
Вышел в ночь — сгорбленный, грузный, будто у него в кармане ключи от всех тифлисских подворотен. И Сурену вдруг показалось: город на миг стал рукописью, которую этот бородатый только что дописал и захлопнул. А мы все внутри остались.
Лев Якутянин (2026)
#Туманян
Глава. Туманян
Он сидел в духане «Сим-сим» на Авлабаре, мял газету прокуренными пальцами. За окном позванивали конки, в сырой тифлисской ночи кто-то ругался по-грузински и по-армянски сразу, и Ованес Туманян больше всего походил сейчас на мельника, у которого черти воруют муку, а он уже и рад — лишь бы не трогали.
— Веришь, Сурен, — сказал он сидящему напротив молодому поэту, — до того всё приелось. Горы эти, тосты эти. Сижу и думаю: а не превратить ли всех нас в мышей?
Сурен поперхнулся вином.
— В мышей, Ованес Тадевосович?
— А что? — Туманян чиркнул спичкой, осветив бороду и тяжелые круги под глазами. — Возьму перо, дуну — и нет Тифлиса. Одна большая мышиная нора. Сидят мыши. Одна мышь стихи читает, другая коврами торгует, третья философствует, где сыру взять. И тихо. Никто никого не режет, национальную идею в хлеб не крошит.
Дверь духана отворилась, вошел человек в длинном, не по сезону сюртуке, бледный до синевы. Направился прямо к ним.
— Господин Туманян? — голос скрипучий, как несмазанная арба. — Я от Пароняна.
Туманян нахмурился. Паронян десять лет как в могиле.
— Паронян велел передать: в аду без вас скучно. Смеяться некому. Ваши Лоренцо и Назар там такой балаган устроили, черти плеваться начали. Просят унять.
Туманян вздохнул, налил гостю вина.
— Садись. — Повернулся к Сурену: — Видал? Только вдохни в бумажную душу жизнь, она, проклятая, и рада бегать. А ты расхлебывай.
Гость жадно выпил. На миг Туманяну показалось, что сквозь бледную кожу проступают буквы, складываясь в ехидную гримасу.
— Не я это, — сказал Туманян устало. — Сами. Я их выпустил голубями, они в ворон обернулись. Скажи Пароняну: пусть сам разбирается. У меня здесь дел по горло. Вон, эпос дописывать надо, пока эти… — кивнул на улицу, где в свете фонаря мелькали тени, — совсем с ума не сошли.
Гость исчез. Только запах сырости и старой бумаги остался.
Сурен трясущейся рукой потянулся к стакану.
— Ованес Тадевосович, это кто?
Туманян усмехнулся в бороду.
— Литература, братец. Материализуется, когда ее не ждешь. И требует ответа. — Поднялся, накинул старенькое пальто. — Пойду. А то, глядишь, сейчас и сам джинн из «Ануш» пожалует, любовь на майдане крутить. А мне завтра к католикосу. Тоже, понимаешь, просится в сказку. Говорит, при сане, а бессмертия нет. А мне что? Жалко?
Вышел в ночь — сгорбленный, грузный, будто у него в кармане ключи от всех тифлисских подворотен. И Сурену вдруг показалось: город на миг стал рукописью, которую этот бородатый только что дописал и захлопнул. А мы все внутри остались.
Лев Якутянин (2026)
#Туманян
Թողնել պատասխան