«Масленица-кривошейка, встречай честной народ!»
Масленица подкрадывалась всегда незаметно. Ещё вчера мела позёмка, завывало в трубе, а сегодня глянешь утром в окно — и ахнешь: небо-то какое! Синее, глубокое, и облака по нему плывут белыми лебедями. И солнце — не тусклый зимний пятак, а золотой червонец, чеканный, тяжёлый, уже пригревает щёку сквозь морозный узор на стекле.
В избе с утра чад, пар, крик. Бабы у печи крутятся, как белки в колесе. Стряпают блины. Тысячу блинов. Миллион. Опарные, дрожжевые, на гречишной муке, на пшеничной, на ячной. Тесто подходит, дышит, норовит убежать из квашни, и его, сытое, осаживают, шлёпают мокрыми ладонями. А блины шипят на сковородах, пузырятся, покрываются кружевной сеточкой, и первый, самый первый, румяный, скользкий от масла, летит в рот кому-то из мальцов, что трутся у порога. Мать для вида шлёпнет по затылку, но не сильно — праздник же.
Деревня гудит. Сани скрипят полозьями, лошади, сытые, холеные, трясут бубенцами — злость берёт постоять без дела. Парни нарядные, девки — глаза подведены сурьмой, щёки свёклой натёрты, платки шёлковые с кистями до пояса. Идут стенка на стенку, не драться — тешиться. Снежками кидаются, визжат, хохочут. А кто постарше — те в кружок сбились, слушают, как старик Фаддей наяривает на гармони, и ноги сами в пляс идут, валенки топчут снег в лепёшку.
У тещи в гостях зять. Сидит за столом красный, потный, ворот рубахи расстегнут, а перед ним гора блинов. Ешь — не хочу. А он ест, лопает, только уши ходуном ходят. Теща подкладывает, приговаривает: «Кушай, зятёк, кушай, родимый, силушка нужна, вон зима-то какая, не поддаётся». И правда, зима ещё крепка, но блины — они хитрые. Съел десяток — и уже не верится, что мороз за сорок бывает.
Чучело делали всем миром. Соломы натащили, тряпья старого, юбку напялили драную, кофту, платок повязали, глаза углём намалевали, рот — клюквой. Сидит баба на санях, страшная, смешная, руки раскинула, будто обнять всех хочит. И понесли её по деревне, с песнями, с прибаутками, с пляской. Дети впереди бегут, палки в снег тычут, дразнят: «Масленица-кривошейка, встречай честной народ!»
А в воскресенье — прощёный день. Тут уж не до смеха. Солнце садится красное, тяжёлое, и на закате жгут чучело. Огонь жадный, жёлтый, в небо лезет, искры сыплет на снег, и снег шипит, тает, обнажает чёрную, прелую землю. Бабы крестятся, мужики шапки снимают. Стоят, молчат. Только огонь трещит да угли дымят. Зима кончилась.
А утром — тишина. Снег серый, осевший. В избах пусто, постно. Блинов нет, масла нет, только лампадка перед иконами теплится да пахнет сухарями. Но где-то глубоко, под пеплом и холодом, уже тлеет весна. Чуть-чуть, едва заметно. Ждёт своего часа.
Лев Якутянин (2026)
Борис Кустодиев «Масленица», 1919
#Масленица
Масленица подкрадывалась всегда незаметно. Ещё вчера мела позёмка, завывало в трубе, а сегодня глянешь утром в окно — и ахнешь: небо-то какое! Синее, глубокое, и облака по нему плывут белыми лебедями. И солнце — не тусклый зимний пятак, а золотой червонец, чеканный, тяжёлый, уже пригревает щёку сквозь морозный узор на стекле.
В избе с утра чад, пар, крик. Бабы у печи крутятся, как белки в колесе. Стряпают блины. Тысячу блинов. Миллион. Опарные, дрожжевые, на гречишной муке, на пшеничной, на ячной. Тесто подходит, дышит, норовит убежать из квашни, и его, сытое, осаживают, шлёпают мокрыми ладонями. А блины шипят на сковородах, пузырятся, покрываются кружевной сеточкой, и первый, самый первый, румяный, скользкий от масла, летит в рот кому-то из мальцов, что трутся у порога. Мать для вида шлёпнет по затылку, но не сильно — праздник же.
Деревня гудит. Сани скрипят полозьями, лошади, сытые, холеные, трясут бубенцами — злость берёт постоять без дела. Парни нарядные, девки — глаза подведены сурьмой, щёки свёклой натёрты, платки шёлковые с кистями до пояса. Идут стенка на стенку, не драться — тешиться. Снежками кидаются, визжат, хохочут. А кто постарше — те в кружок сбились, слушают, как старик Фаддей наяривает на гармони, и ноги сами в пляс идут, валенки топчут снег в лепёшку.
У тещи в гостях зять. Сидит за столом красный, потный, ворот рубахи расстегнут, а перед ним гора блинов. Ешь — не хочу. А он ест, лопает, только уши ходуном ходят. Теща подкладывает, приговаривает: «Кушай, зятёк, кушай, родимый, силушка нужна, вон зима-то какая, не поддаётся». И правда, зима ещё крепка, но блины — они хитрые. Съел десяток — и уже не верится, что мороз за сорок бывает.
Чучело делали всем миром. Соломы натащили, тряпья старого, юбку напялили драную, кофту, платок повязали, глаза углём намалевали, рот — клюквой. Сидит баба на санях, страшная, смешная, руки раскинула, будто обнять всех хочит. И понесли её по деревне, с песнями, с прибаутками, с пляской. Дети впереди бегут, палки в снег тычут, дразнят: «Масленица-кривошейка, встречай честной народ!»
А в воскресенье — прощёный день. Тут уж не до смеха. Солнце садится красное, тяжёлое, и на закате жгут чучело. Огонь жадный, жёлтый, в небо лезет, искры сыплет на снег, и снег шипит, тает, обнажает чёрную, прелую землю. Бабы крестятся, мужики шапки снимают. Стоят, молчат. Только огонь трещит да угли дымят. Зима кончилась.
А утром — тишина. Снег серый, осевший. В избах пусто, постно. Блинов нет, масла нет, только лампадка перед иконами теплится да пахнет сухарями. Но где-то глубоко, под пеплом и холодом, уже тлеет весна. Чуть-чуть, едва заметно. Ждёт своего часа.
Лев Якутянин (2026)
Борис Кустодиев «Масленица», 1919
#Масленица
Թողնել պատասխան