Максим Юсин пишет о «разочаровании и досаде в Москве из-за активизации США в Закавказье», объясняя ослабление позиций России — которые в последние годы «особенно заметно просели» — «чрезмерной поглощенностью украинским конфликтом». Такая интерпретация по методичке удобна, но она вторична. Проблема глубже и началась она не сегодня.
Проседание российских позиций на Южном Кавказе началось не после начала войны в Украине, а 27 сентября 2020 года — в день старта второй карабахской войны.
Ключевой вопрос заключается не в том, могла ли Россия повлиять на развитие событий, а в том, хотела ли она это сделать. На протяжении десятилетий Москва оставалась главным внешним арбитром карабахского конфликта. В регионе устойчиво существовало понимание: без согласия России масштабная война невозможна.
Россия могла не допустить эскалации, как минимум путем жесткого политического сигнала Баку и Анкаре. Это не требовало военного вмешательства. Достаточно было ясной и однозначной позиции.
Этого сделано не было. Видимо, по причине каких-то своих будущих геополитических многоходовок.
Еще в 2018 году Эрдоган публично заявлял, что при каждой встрече ставит перед Путиным вопрос «решения карабахского конфликта», добавляя: он может быть решен тогда, когда этого захочет Москва.
Если конфликт «может быть решен, когда Москва захочет», то его начало в 2020 году не могло произойти вне рамок российских стратегических расчетов.
Судя по всему, в Кремле рассчитывали на управляемый конфликт с последующим усилением собственной роли в качестве миротворца. Предполагалось, что Москва сохранит контроль над процессом, не допустит чрезмерного усиления Турции и закрепит свое военное присутствие в регионе.
Может быть, это был самый гениальный кремлевский расчет. Но этот расчет оказался ошибочным.
Показательны слова главы МИД РФ Сергея Лаврова в разгар войны 2020 года: «Думаю, что сейчас не было бы счастья, да несчастье помогло (подразумевая войну): вот эти печальные события должны помочь активизировать политический процесс». В этой формулировке война звучит как инструмент разрешения проблемы. Она могла выглядеть прагматичной с точки зрения российской геополитической логики. Но она игнорировала главный фактор: происходило изменение баланса сил и усиление Турции как самостоятельного игрока.
События сентября 2022 года, этническая чистка в Нагорном Карабахе в присутствии миротворческого контингента РФ стали логическим завершением механизма, запущенного в 2020-м.
Присутствие России не предотвратило катастрофы. Более того, с лета 2023 года сами миротворцы начали именовать себя «наблюдателями», что уже фиксировало снижение роли России. Можно припомнить многие перипетии из контактов с командованием МС России в Арцахе и каждый контакт усиливал понимание того, что той России, которую многие армяне строили в своих иллюзиях давно уже нет. Та Россия оказалась совершенно иной и не готовой брать на себя ответственность за обязательства.
Сведение происходящего к «поглощенности Украиной» упрощает картину Юсина и других деятелей российской пропаганды. Украинский конфликт усилил ресурсные ограничения Москвы и заметно снизил оперативные возможности на Южном Кавказе, но сдвиг произошел раньше.
Кремль просчитался в оценке роли Турции и динамики региональной трансформации. Если Россия не смогла сохранить баланс, исключить Турцию из прямого военного участия и впоследствии нейтрализовать ее влияние, то это проблема российской стратегии.
Южный Кавказ перестал быть пространством монопольного влияния России в тот момент, когда она допустила изменение правил игры силовым путем. И, что принципиально важно, позволила Турции стать полноценным участником этого процесса на территории, которую столетиями считала своим «имперским задним двором».
С этого момента началось разрушение доверия и постепенное вытеснение России другими центрами силы. И это не результат внешнего давления. Это следствие внутреннего решения.
Именно поэтому проблема проседания русских лежит не в Ереване и не в Вашингтоне. Она в просчетах Москвы.
Проседание российских позиций на Южном Кавказе началось не после начала войны в Украине, а 27 сентября 2020 года — в день старта второй карабахской войны.
Ключевой вопрос заключается не в том, могла ли Россия повлиять на развитие событий, а в том, хотела ли она это сделать. На протяжении десятилетий Москва оставалась главным внешним арбитром карабахского конфликта. В регионе устойчиво существовало понимание: без согласия России масштабная война невозможна.
Россия могла не допустить эскалации, как минимум путем жесткого политического сигнала Баку и Анкаре. Это не требовало военного вмешательства. Достаточно было ясной и однозначной позиции.
Этого сделано не было. Видимо, по причине каких-то своих будущих геополитических многоходовок.
Еще в 2018 году Эрдоган публично заявлял, что при каждой встрече ставит перед Путиным вопрос «решения карабахского конфликта», добавляя: он может быть решен тогда, когда этого захочет Москва.
Если конфликт «может быть решен, когда Москва захочет», то его начало в 2020 году не могло произойти вне рамок российских стратегических расчетов.
Судя по всему, в Кремле рассчитывали на управляемый конфликт с последующим усилением собственной роли в качестве миротворца. Предполагалось, что Москва сохранит контроль над процессом, не допустит чрезмерного усиления Турции и закрепит свое военное присутствие в регионе.
Может быть, это был самый гениальный кремлевский расчет. Но этот расчет оказался ошибочным.
Показательны слова главы МИД РФ Сергея Лаврова в разгар войны 2020 года: «Думаю, что сейчас не было бы счастья, да несчастье помогло (подразумевая войну): вот эти печальные события должны помочь активизировать политический процесс». В этой формулировке война звучит как инструмент разрешения проблемы. Она могла выглядеть прагматичной с точки зрения российской геополитической логики. Но она игнорировала главный фактор: происходило изменение баланса сил и усиление Турции как самостоятельного игрока.
События сентября 2022 года, этническая чистка в Нагорном Карабахе в присутствии миротворческого контингента РФ стали логическим завершением механизма, запущенного в 2020-м.
Присутствие России не предотвратило катастрофы. Более того, с лета 2023 года сами миротворцы начали именовать себя «наблюдателями», что уже фиксировало снижение роли России. Можно припомнить многие перипетии из контактов с командованием МС России в Арцахе и каждый контакт усиливал понимание того, что той России, которую многие армяне строили в своих иллюзиях давно уже нет. Та Россия оказалась совершенно иной и не готовой брать на себя ответственность за обязательства.
Сведение происходящего к «поглощенности Украиной» упрощает картину Юсина и других деятелей российской пропаганды. Украинский конфликт усилил ресурсные ограничения Москвы и заметно снизил оперативные возможности на Южном Кавказе, но сдвиг произошел раньше.
Кремль просчитался в оценке роли Турции и динамики региональной трансформации. Если Россия не смогла сохранить баланс, исключить Турцию из прямого военного участия и впоследствии нейтрализовать ее влияние, то это проблема российской стратегии.
Южный Кавказ перестал быть пространством монопольного влияния России в тот момент, когда она допустила изменение правил игры силовым путем. И, что принципиально важно, позволила Турции стать полноценным участником этого процесса на территории, которую столетиями считала своим «имперским задним двором».
С этого момента началось разрушение доверия и постепенное вытеснение России другими центрами силы. И это не результат внешнего давления. Это следствие внутреннего решения.
Именно поэтому проблема проседания русских лежит не в Ереване и не в Вашингтоне. Она в просчетах Москвы.